Сергей Ходорев – Мальчи и забор (страница 11)

— «Савой» — это ресторан? — спросил Сергей.

— «Савой» — это где-то в Москве, — объяснила одна из девчонок — Наташа, маленькая, с тёмными косичками и серьёзными глазами. — Мы тут про него придумали, что когда-нибудь пойдём туда и закажем всё, что есть в меню. Всё подряд. И будем есть, пока не лопнем.

— А потом? — спросил Сергей.

— А потом — неважно, — ответила Наташа, и в голосе её было столько спокойной, усталой мудрости, что Сергею показалось: она говорит не про ресторан, а про жизнь. — Главное — чтобы было «потом».

В этом доме время текло по своим законам: днём кто-то уходил «на дело», кто-то стоял у магазина и просил мелочь у прохожих, а вечером все собирались вместе, делили то, что удалось добыть, и старались не думать о том, что завтра снова придётся выживать. В такие вечера в комнате становилось почти уютно: кто-то рассказывал истории, кто-то смеялся над чем-то своим, а Сергей впервые за долгое время чувствовал, что он не один. Но эта иллюзия уюта рассыпалась каждое утро, когда приходилось снова выходить на улицу и искать, чем прокормиться.

В основном беспризорники занимались попрошайничеством: подходили к людям с усталыми глазами, просили «на хлебушек», а если видели, что где-то что-то плохо лежит — не упускали шанса. Кража была не злым умыслом, а способом добыть еду, сигареты, иногда просто тёплые носки. Так Сергей и жил у Вити — в этой тесноте, в этом шуме, в этом странном, ломаном братстве, где никто не спрашивал, откуда ты и почему сбежал, а просто кивали: «ложись тут, место есть». Они гуляли по тёмным дворам, крали то, что можно быстро продать или съесть, пытались выжить день за днём, не заглядывая далеко вперёд.

Периодически они позволяли себе короткий отдых — не настоящий, конечно, а такой, когда можно на полчаса забыть про улицы и просто посидеть где-нибудь в укромном углу, поговорить ни о чём, посмеяться над какой-нибудь нелепой историей. Уже тогда они понемногу учились и выпивать — не ради веселья, а скорее чтобы приглушить холод, который пробирался под куртку и под кожу. Редко доходило до крепких напитков — чаще это было пиво, сладкие коктейли, джин с пивом, джин-тоники… Да, именно так, с этим странным, горьковато-сладким вкусом, который оставлял на языке ощущение чего-то взрослого, почти запретного. Но всё это тоже длилось недолго: милиция периодически устраивала облавы, выхватывая из этой уличной жизни то одного, то другого. Кого-то доставляли в детский дом, кого-то возвращали к родителям, и каждый раз, когда кого-то забирали, в компании становилось тише, будто из комнаты вынимали часть воздуха.

— Знаешь, — как-то вечером сказал Витик, когда они сидели в подвале и грели руки о жестяную банку, в которой тлели угли, — тут все держатся, пока могут. А потом их просто забирают. И ты не знаешь, кто следующий.

— А ты? — спросил Сергей.

Витик пожал плечами, и в этом движении было столько усталости, что Сергею стало не по себе:

— Я уже три раза убегал. Два раза меня находили. В третий раз я сам вернулся, потому что не знал, куда идти. Тут хоть крыша.

— И что теперь? — тихо спросил Сергей.

— Теперь ждём, — спокойно ответил Витик. — Ждём, пока нас не найдут. Или пока мы сами не придумаем, как уйти туда, где нас никто не будет искать.

— А есть такое место? — спросил Сергей.

— Не знаю, — Витик затянулся, выпустил дым, посмотрел на угли. — Может, и есть. Но мы его пока не нашли.

Колька, который лежал рядом, на старом матрасе, и смотрел в потолок, вдруг сказал:

— А я знаю место. На севере, далеко. Там, говорят, посёлки стоят заброшенные, и в них — дома, и печки, и даже еда иногда остаётся. Вот туда надо. Туда никто не сунется.

— Это сказки, — отмахнулся Витик. — Нет никаких заброшенных посёлков с едой.

— А ты откуда знаешь? — обиделся Колька. — Ты был? Нет. А я слышал от вахтовика одного. Он говорил, что целые посёлки стоят пустые, потому что нефть кончилась и люди уехали.

— Если нефть кончилась, то и еда кончилась, — логично заметила Наташа. — И печки есть, а дров нет. И тепло есть, а только если сам натаскаешь.

— Ну и натаскаю, — упрямо сказал Колька. — Зато никто не будет говорить: «Ты чей? Откуда? Почему не дома?»

Сергей слушал и молчал. Он думал о том, что все они, каждый по-своему, ищут одно и то же: не дом даже, а место, где не нужно объяснять, почему ты здесь. Место, где можно просто быть, без вопросов, без историй, без масок. И от того, что такого места, может, и не было, — от этого хотелось кричать, но никто не кричал. Все молчали, потому что привыкли.

Однажды, когда они сидели у магазина и просили мелочь, к ним подошла женщина — молодая, в пальто с пушистым воротником, с сумкой из «важного» магазина. Она остановилась, посмотрела на Наташу — маленькую, с серьёзными глазами, в тонкой, не по сезону куртке — и спросила:

— Девочка, ты откуда? Где твои родители?

Наташа молчала. Она давно научилась не отвечать на такие вопросы: ответишь — начнётся, разговор, потом милиция, потом детский дом, потом побег, потом снова улица. Колькая.

— Я не знаю, — сказала Наташа тихо, и это была полуправда: она действительно не знала, где мать, ушла три месяца назад, и где отец, ушёл ещё раньше.

Женщина постояла, порылась в сумке, достала купюру — не мелочь, а бумажку, крупную по их меркам — протянула Наташе и сказала:

— Купи себе поесть. И… если что, вот тебе номер телефона. Позвони. Это социальная служба. Они помогут.

Наташа взяла деньги, кивнула, а когда женщина ушла, посмотрела на купюру и сказала:

— Социальная служба. Знаем мы эту службу. Помогут — а потом отправят домой. А дома — хуже, чем тут.

— Не всегда, — тихо сказал Сергей, и Наташа обернулась к нему:

— Ты веришь, что бывает лучше?

— Не знаю, — честно ответил он. — Но хочу верить. Потому что если не верить — зачем идти?

Наташа посмотрела на него — долго, внимательно, будто видела впервые, — и сказала:

— Странный ты. Все тут разучились верить, а ты — нет.

— Может, потому что я новенький, — ответил Сергей.

— Может, — согласилась она. — Поживёшь с нами — тоже разучишься.

И от этих слов стало холодно — не снаружи, а внутри, потому что в них было больше правды, чем он хотел бы признать.

Глава 12. Инфекционное отделение

Так и до Сергея дошла очередь. Его поймали — не в момент кражи, а просто потому, что он оказался не в том месте, не в то время: стоял у ларька, смотрел, как продавец пересчитывает мелочь, и не заметил, как к нему подошли двое в форме. Сначала он долго скрывал, кто он, что он, откуда он — называл выдуманные имена, придумывал истории, лишь бы не возвращаться туда, где его никто не ждёт. Он цеплялся за эту ложь, как за соломинку, потому что знал: если его отправят домой, всё начнётся заново. Но в конце концов сдался, сказал правду: назвал своё имя, признался, что он не местный, что сбежал из дома, потому что там ему было невыносимо.

— Имя? — спросил милиционер, не поднимая глаз от блокнота.

— Сергей, — ответил он после паузы, и каждое слово давалось с трудом, будто он выталкивал из себя камни.

— Фамилия?

Сергей назвал. Милиционер записал, посмотрел на напарника, сказал:

— Не местный. Значит, в инфекционку, на обследование. Потом решим, куда тебя.

— А домой можно не отправлять? — тихо спросил Сергей.

Милиционер поднял глаза, посмотрел на него — не зло, не жалостливо, а с тем профессиональным усталым выражением, какое бывает у людей, которые видят такое каждый день и уже не могут позволить себе чувствовать.

— Решать будет не мне, — ответил он. — Но если родители скажут, что заберут — заберут. Закон такой.

Поскольку он был не из этого города, его поместили в инфекционное отделение — туда обычно селили детей для проведения медицинских обследований перед тем, как определить в детский дом. Сергея поселили там до того момента, пока за ним не приедет представитель детской комнаты милиции или отец. Но ждать пришлось не так уж долго.

Он провёл в отделении примерно неделю — семь дней, которые тянулись, как резина, растягиваясь от одного приёма пищи до другого, от одного осмотра врача до следующего. Палата была маленькой, с тусклой лампой под потолком и окном, за которым виднелся серый забор и кусочек неба. Каждый день он прислушивался к шагам в коридоре, гадал, кто придёт за ним и что будет дальше. Иногда ему казалось, что он слышит голос отца ещё до того, как тот появлялся — будто страх заранее подсказывал, что развязка близка.

— Ну что, Сергей, — сказала ему однажды медсестра, когда принесла поднос с обедом, — ты держись. Тут бывает тяжело, но это не навсегда.

— А надолго? — тихо спросил он.

Она чуть помедлила, будто подбирала слова, чтобы не соврать и не сделать больнее:

— Пока не решат, куда тебя дальше. Но ты не думай, что ты никому не нужен. Просто сейчас система такая: надо всё оформить.

— Система… — повторил он, как будто пробовал слово на вкус. — А если я не хочу, чтобы меня оформляли?

Медсестра вздохнула и присела на край стула у кровати:

— Иногда у нас нет выбора, — сказала она мягко. — Но знаешь, что я тебе скажу: ты стараешься держаться. Это уже много.

Медсестру звали тётя Лида — женщина лет пятидесяти, с добрыми, уставшими глазами и быстрыми, ловкими руками, которые всё делали одновременно: и поднос держали, и подушку поправляли, и градусник сували. Она была из тех людей, которые давно перестали удивляться чужой беде, но не перестали её замечать. Она видела, что Серёга не ест — не потому что невкусно, а потому что аппетита нет, голод как будто пропал, уступив место чему-то другому, более глубокому и тяжёлому.