Сергей Ходорев – Мальчи и забор (страница 7)

Шиповник был наливистый, тяжёлый от сока, такой, что казалось — тронь, и он сам упадёт в ладонь. Сергей сорвал несколько ягод, положил в рот, и они обожгли язык кислой сладостью. Он поел немного, не стал торопиться собирать: впереди ещё был целый день, успеется. Да и сидеть в тени, слушать, как жужжат пчёлы, как где-то вдалеке стучит дятел, было куда приятнее, чем гнаться за ведром, полным ягод. Солнышко разогрело, разморило, и его незаметно накрыла дремота.

Трава под берёзой была мягкая, и мох — мягкий, и ствол берёзы — тёплый, шершавый, и Серёга прислонился к нему, и веки стали тяжёлыми, и звуки леса начали отдаляться, как будто кто-то медленно прикручивал громкость. Последнее, что он услышал, — жужжание пчелы где-то совсем рядом, над ухом, и тогда он провалился в сон. Спал он так, как спят только дети в лесу — глубоко, без снов, без тревоги, и тело его расслабилось, свернувшись в клубок, и дыхание стало ровным, тихим, и лес, будто заметив, что ребёнок уснул, чуть притих вокруг него, будто оберегал.

Он задремал прямо там, рядом с кустами шиповника, уткнувшись плечом в шершавый ствол старой берёзы. А когда проснулся, мир уже изменился: небо стало гуще, цвета потемнели, и воздух наполнился тем особенным вечерним холодом, который приходит даже в самое жаркое лето. Смеркалось. День будто выдохнул и начал медленно угасать. Сергей понял: уже поздно. Вечер наступил незаметно, как это бывает летом, когда темнота не обрушивается сразу, а подкрадывается шаг за шагом.

Ему стало страшно. Не столько от темноты, сколько от того, что он не выполнил то, что должен был. Ведро осталось почти пустым, а дома его ждали не объятия и не похвала, а привычное недовольство, резкие слова, а то и оплеуха — как напоминание, что он опять что-то сделал не так. Он боялся идти домой, боялся услышать то, что уже знал наизусть. Каждое слово, каждый упрёк он заранее слышал в голове, как будто прокручивал их снова и снова, и от этого страх становился только сильнее. Страх перед тем, что ждёт дома, был сильнее страха перед тайгой — и это, если подумать, самое горькое в его истории.

И тогда он принял решение, которое казалось ему самым разумным: подойти поближе к цеху, где отец был начальником. Там, рядом с этим зданием, они с братьями целыми днями крутились, изучая каждый угол, каждую доску, каждый ржавый гвоздь. А вечером уходили в общагу ночевать.

Сергей подобрался поближе и из леса стал наблюдать за цехом. Он прятался за деревьями, стараясь слиться с сумерками, и смотрел, что там творится. В его голове крутилась одна мысль: ищут его или нет? Может, отец уже вышел, оглядывает двор, зовёт по имени… Но вокруг стояла полная тишина. Ни криков, ни беготни, ни голосов — ничего. Только ветер шевелил верхушки деревьев, да где-то далеко прокричала птица.

Ребёнку было лет шесть, может, семь. Серёжа был совсем маленьким, щуплым, будто ветер мог унести его, если бы он стоял на месте слишком долго. И вот он стоял, сжавшись, и смотрел на пустой двор, и в груди у него разрастался тяжёлый холод: никто его не искал. Никто не волновался. Для взрослых он будто растворился в этом лесу, стал невидимым. А он сам боялся выйти из укрытия, потому что знал: если его заметят, будет хуже, чем если его вообще не заметят. Он привык к этой странной арифметике: лучше быть незамеченным, чем замеченным и наказанным.

Время шло, и темнота становилась всё плотнее. Сергей всё смотрел и смотрел за цехом, будто надеялся увидеть хоть какой-то знак, что он кому-то нужен. Наконец, из цеха вышли братья, а следом появился отец. Он спокойно закрыл двери, проверил замок, будто завершал обычный день, в котором не было ничего необычного — ни пропавшего сына, ни тревоги, ни поисков. Сергей ещё глубже спрятался в лесу, чтобы его не заметили. Он видел, как отец пошёл по привычной дороге, той самой, по которой они всегда ходили в общагу.

Тогда Сергей перебрался поближе к общаге и снова стал наблюдать. Отец с братьями спокойно ушли внутрь и, как он понял, легли спать. И тут до него окончательно дошло: никто не переживал, что маленький ребёнок остался в тайге. Не в глубокой, не в непроходимой, но всё равно в лесу, где ночью просыпаются другие звуки, где тени становятся длиннее, а каждый шорох кажется чьим-то дыханием. И пусть он был рядом с цехом, пусть до людей было рукой подать — он всё равно был один.

Это были первые уроки жизни, самые горькие и самые прочные. Они врезались в память не словами, а ощущениями: холодом в груди, тяжестью в горле, тишиной, которая звучала громче крика. Сергей тогда впервые понял, что он неинтересен, что он никому не нужен. И с тех пор этот вопрос не оставлял его ни на день: для чего Господь призвал его на этот свет, если никто не замечает, когда он исчезает?

Глава 7. Рождение в вертолёте

Мать когда-то рассказывала ему, как проходили роды, будто пыталась найти в этом начале хоть какую-то ниточку, связывающую его с миром. Тогда они жили не в городе: квартир ещё не было, мать ютилась в вагончике, отец — в общаге. Мать приехала туда со своим предыдущим мужем из Соликамска, но тот загулял и бросил её. Потом она встретила отца Сергея, и в итоге всё сложилось так, как сложилось. Когда начались схватки, она была в вагончике — месте, где даже зимой казалось, что стены не держат тепло, а выпускают его наружу. Её срочно повезли к посадочной полосе, где ждал вертолёт: по-другому быстро до города не добраться. Пока ехали, пока грузились, пока вертолёт взмывал в небо, время будто сжалось в одну короткую вспышку. И в этой вспышке, прямо во время полёта, Сергей и появился на свет. Спокойно, без осложнений, с нормальным весом. Он будто хотел жить — и потому поспешил, будто боялся опоздать.

Мать рассказывала это редко и неохотно — может, потому что вспоминать было тяжело, а может, потому что в этом рассказе не было места для нежности, и она это чувствовала. Вагончик — это железная коробка, продуваемая ветрами, летом раскалённая, как печка, зимой ледяная, как могила. В нём ничего не было, кроме койки, стола и печки-буржуйки, которую топили тем, что находили: дровами, щепками, а то и просто мусором. В таком месте человек не живёт — он перебивается, ждёт, когда станет лучше. И вот в этом месте, в этих условиях, мать носила его, и роды начались, и некуда было деться, и ждали вертолёт, и вертолёт пришёл, и в небе, между землёй и городом, Сергей родился. Он родился в полёте — и, может быть, с тех пор так и не приземлился.

Но жизнь оказалась не такой гостеприимной, как он надеялся. Сергей всю жизнь ложился спать с одним и тем же вопросом: для чего он на этом свете? Он не был глупцом. Он занимался в секциях и брал первые места, старался быть лучше, быстрее, сильнее, будто надеялся, что однажды его заметят. Но похвалы не было. Его успехи просто не замечали, будто они происходили не с ним, а с кем-то другим, кого никто не знал. А Сергею и самому становилось неинтересно стараться, если старания исчезали в тишине.

Он ходил в секции — разные, какие были в маленьком северном городке. Бегал — и побеждал, причём не потому что был самым быстрым от природы, а потому что бежал так, будто от этого зависела его жизнь. Тренер говорил: «У тебя характер, парень. Из тебя может что-то получиться». Но дома об этом не знали — или знали, но не спрашивали. Грамоты он прятал в шкаф, подальше от чужих глаз, потому что показывать их было некому, а если и покажешь — reaction будет пустой, равнодушный, и от этого грамота станет не радостью, а ещё одним напоминанием о том, что его не видят.

Особенно больно было с моделированием. Это увлечение стало для него чем-то большим, чем просто кружок: в нём он находил порядок, точность, возможность создать что-то своими руками, что будет держаться, не развалится от первого порыва ветра. Моделирование было его убежищем — единственным местом, где всё подчинялось правилам, где от аккуратности и терпения зависел результат, и где результат был осязаем, видим, красив. В мире, где всё вокруг рушилось — семья, детство, вера в людей, — маленькая модель корабля или самолёта, собранная своими руками, была островком порядка и смысла.

Он выиграл городской конкурс по моделированию, и ему подарили большую коробку — в ней лежала разобранная белоснежная яхта. Она казалась ему чудом: изящные детали, тонкие линии, обещание движения по воде. Он мечтал собрать её вместе с отцом, запустить на воде — пусть даже в ванной. Ему не нужно было многого: просто чтобы отец нашёл хоть несколько минут, помог развести бокситный клей, показал, как добиться правильной консистенции. В кружке этому не учили, и Сергей боялся испортить детали, боялся, что всё пойдёт не так, если он сделает что-то неправильно.

Коробка стояла на шкафу, и Серёга каждый день, возвращаясь из школы, бросал на неё взгляд — как бросают взгляд на окно, за которым может что-то случиться. Он подходил, трогал крышку, приподнимал её — и закрывал обратно. Внутри лежали детали: корпус, мачта, паруса, тонкие, как бумага, и все они были белые, новые, нетронутые, и от них пахло фабрикой, клеем и чем-то далёким, чужим, обещающим. Он ждал. Каждый день — ждал. Прислушивался к шагам в коридоре: может, сегодня? Может, отец пройдёт мимо, остановится, посмотрит на коробку и скажет: «А ну-ка, давай посмотрим, что тут у нас»? Но отец проходил мимо — всегда мимо.