Сергей Ходорев – Конверт (страница 2)

Глава 3. Шмон и право на зубы

Всё начали проходить по одному: брали личное дело, дубаки называли фамилию, проходили на обыск, где кричали и активисты, и дубаки:

— Раздеваться! Высовывать вещи! Всё на стол!

Заходили с сумками, выходили с маленькими пожитками: полотенце, кружка, щётка, мыльница, мочалка. Всё остальное забирали, активисты выбирали себе шмотки получше. Конвой закрывал на это глаза, допускал всё это.

Перед Сергеем в очереди стоял тот самый щуплый парень. Активист — крепкий, лет восемнадцати, с нашивкой «трудовая секция» и глазами, которые смотрели на людей как на вещи — даже не смотрел, когда шарил в его сумке. Просто вытряхнул всё на стол, отложил в сторону пару футболок получше, остальное сунул в общую кучу. Щуплый стоял, опустив голову, молчал. Когда отошёл, у него в руках были только кружка и мыльница. Даже полотенце забрали.

Сергей видел это. Запомнил.

— Эй, — щуплый тихо сказал, когда отошёл к стене. — У меня же... там футболка была. Нормальная. Мать прислала.

Никто не ответил. Активист уже копался в следующей сумке, даже не повернул головы. Дубак стоял у стены, смотрел в потолок, делал вид, что ничего не происходит.

— Забудь, — сказал Сергей, проходя мимо. — Тут всё забывают. Привыкай.

Щуплый кивнул, но глаза были мокрые. Он отвернулся к стене и стал делать вид, что разглядывает трещину в штукатурке.

Очередь двигалась. Кто-то выходил из шмона с каменным лицом, кто-то — с бегающими глазами. Один парень — здоровый, с бритой головой — вышел, плюнул на пол и сказал:

— Сволочи. Трусы забрали. Какие-то чужие оставили — с дыркой.

— Тихо! — рявкнул дубак. — Не выражаться!

— А чё выражаться? — парень повернулся к нему. — Трусы чужие надевать — это нормально?

— Это санкция. Положено.

— Ну положено вам — вы и носите.

Дубак побагровел, но сдержался. Зачем нервничать — пацан, новенький, ещё не понимает. Поймёт позже. Все понимают.

Вот вызвали Сергея:

— Рыжий!

Сергей шагнул вперёд, поставил сумку на стол. Активист расстегнул молнию, начал рыться. Руки двигались привычно, равнодушно — откладывал: это себе, это в общую кучу, это себе. Дошёл до спортивного костюма — тёмно‑синий, не новый, но аккуратный, ещё по этапу где-то достал — и потянул его в свою сторону.

— Эй, — сказал Сергей. Не громко, но твёрдо. — Не трогай. Это моё.

Активист замер. Медленно поднял глаза. Посмотрел на Сергея снизу вверх — Сергей был чуть выше — и усмехнулся, как будто увидел что-то забавное.

— А ты кто такой, чтобы указывать?

— Тот, кто не отдаёт просто так.

В зале стало тише. Не то чтобы все замерли — просто звук чуть приглушился, будто кто-то повернул ручку громкости. Парни, стоявшие в очереди за Сергеем, смотрели в пол, но уши были направлены только сюда. Дубаки, стоявший у стены, чуть шевельнулся, но не вмешивался — ждал.

Активист бросил костюм обратно на стол и шагнул к Сергею. Близко, вплотную. Так близко, что Сергей чувствовал от него запах дешёвого мыла и застарелого пота.

— Ты тут новенький, — сказал он тихо, почти ласково, так, чтобы слышал только Сергей. — Запомни: здесь не по‑людски. Здесь по правилам. А правила — мы пишем. Ты понял?

Сергей молчал. Не кивал, не отводил глаз, просто молчал — и это было хуже любого ответа.

Активист это понял. Что-то дрогнуло в его лице — не страх, нет. Скорее удивление, переходящее в злость. Он не привык, чтобы ему молчали в ответ. Обычно после таких слов новенькие начинали оправдываться, извиняться, просить. Этот — молчал и смотрел.

— Чего молчишь? — активист чуть наклонил голову, будто пытался заглянуть Сергею внутрь. — Язык проглотил?

— Нет, — ответил Сергей. — Язык на месте. Просто мне нечего тебе сказать. Ты решил, что возьмёшь — ты и возьмёшь. Но чтобы ты знал: я не забуду.

Активист чуть отступил — на полшага, не больше. Не от страха — от неожиданности. Новенькие не разговаривают так. Новенькие либо молчат и трусятся, либо горлопанят. Этот — говорил. Тихо, ровно, без угрозы — но и без просьбы. Как равный. Это было... непонятно.

— Ладно, — сказал активист и отступил на полшага. Потом, уже громче, для всех: — Костюм забираем. Норма. Проходи.

Сергей не двинулся.

— Забирайте. Но не лапайте. Пусть положат нормально, а не швыряют.

Дубаки, стоявший у стены, хмыкнул:

— Ну‑ка, не балуй. Костюм забирают. Здесь не магазин. Проходи, я сказал.

Активист взял костюм — но не бросил в кучу, как делал с чужими вещами. Медленно, на глазах у Сергея, сложил его, аккуратно, и положил на верх общей стопки. Потом повернулся к Сергею, и на секунду их глаза снова встретились.

В этом взгляде не было ни злости, ни раздражения — только холодная фиксация. Как будто активист делал мысленную фотографию: запоминал лицо, рост, повадку. Сергей видел этот взгляд и знал, что это значит. Видел такое раньше, в спецшколе. Так смотрят не на врага момента, а на человека, с которым предстоит иметь дело долго.

Активист назвал свою фамилию — негромко, будто для протокола:

— Сухарев. Секция трудовая. Запомни.

И ушёл.

Сергей запомнил.

Ему дали затрещину — не сильную, но ощутимую, чтобы сбить спесь. Удар пришёлся по затылку, рука у дубаки была тяжёлая, привычная. Сергей качнулся вперёд, но удержался. Не повернулся, не сказал ничего — только стиснул зубы. «Получишь — принимай. Отдашь — считай долг. Долг тут не живёт долго», — подумал он.

— Собирайся. Идти мыться.

Сергей взял то, что ему оставили — полотенце, мыльницу, щётку, мочалку, кружку. Всё. Костюм остался лежать на верху стопки, аккуратно сложенный, будто издевательское напоминание: «Я могу и аккуратно, когда хочу. Но вещь — моя».

Пока он шёл по коридору в сторону бани, его догнал щуплый парень. Тот семенил рядом, стараясь не наступать на пятки, и тихо сказал:

— Ты зря. Он тебя запомнил.

Сергей не замедлил шага:

— Он меня запомнил — это да. Но и я его — тоже.

— А что толку? Он — активист. У него — бугры, дубаки. А у тебя — что?

— У меня — я. Пока хватало. Посмотрим, хватит ли дальше.

Щуплый покачал головой, но ничего не сказал. Помолчал, потом спросил:

— А ты раньше сидел?

— Сиживал.

— Где?

— В спецшколе. Потом — на этапах. Я не новичок.

— Я — новичок, — тихо сказал щуплый. — Я вообще... первый раз. Ничего не знаю.

— Ничего не знать — это нормально. Плохо — не хотеть знать. Запоминай, смотри, слушай. Говори мало. Это три правила. Если будешь их соблюдать — проживёшь.

Щуплый кивнул, будто записывал. Сергей посмотрел на него и подумал: «Может, и выживет. Если научится молчать. Если не научится — сломают. Быстро».

А Сухарев в это время уже вернулся к себе, в комнату активистов. Сел на табурет, закурил. Руки не тряслись — он не из тех, кто злится сразу. Он из тех, кто злится медленно, как закипает вода в жестянке на слабом огне: сперва тихо, потом — кипяток.

«Рыжий», — прокрутил он в голове. Погоняло. Лицо. Высокий. Спина болит — значит, есть слабое место. Глаза не бегают — значит, не страшный, но упрямый. Не бык, не злой — спокойный. Такие хуже быков. Быка можно сбить с ног, упрямого — надо ломать долго и терпеливо.

Сухарев затянулся, выпустил дым тонкой струйкой и прищурился. Он не забывал. Никогда не забывал. Был у него один случай полгода назад: новенький, мелкий, щуплый, тоже пытался огрызнуться на обыске. Сухарев тогда подождал неделю. Подождал, пока тот расслабится, начнёт думать, что пронесло. А потом подошёл к нему вечером у бани, без свидетелей, и тихо, без крика, объяснил: кто тут пишет правила и что бывает с теми, кто их не читает. Тот после этого три дня ходил с разбитой губой и больше не огрызался. Вообще. До конца срока.

«Этот — не тот, — думал Сухарев. — Этот покрепче. Этот зубы показывает. Ну и что. Зубы можно выбить. Не в один день, не сразу. Постепенно. Тут срок длинный, торопиться некуда».

Сухарев затушил сигарету о край стола, аккуратно размял окурок пальцами. Он уже прикинул: этот Рыжий — парень не промах, но один. Активистов — семеро. Дубаки — на их стороне. Администрация — тоже на их стороне, потому что активисты — это порядок, а порядок — это отчёты, а отчёты — это премии и звания. Система работает на Сухарева, а не на Рыжего. Вопрос времени.