Сергей Ходорев – Конверт (страница 1)
Сергей Ходорев
Конверт
Глава 1. Спрыгнуть и не упасть
Сергей спрыгнул с воронка. Была тёплая погода, светило солнце, но от этого не становилось легче: воздух пах пылью, железом и чем-то кислым, будто сама земля здесь была пропитана чужой усталостью. Солнце било в глаза, и Сергей прищурился, посмотрел наверх — по столбу, рядом с которым он стоял, сидела ворона. Чёрная, большая, важная, как прокурор. Сидела и смотрела на него сверху вниз, будто оценивала: ещё один приехал. Ворона каркнула — громко, резко, будто вынесла приговор.
Сергей сплюнул и подошёл к забору из сетки‑рабицы, поставил сумку на землю. Взял руки за спину и стоял, разглядывал сетку, поглядывал на небо. В спине ныло так, что хотелось просто лечь прямо на землю и не шевелиться, но он держался ровно, чтобы не показывать слабость. Сетка‑рабица была ржавая, местами порванная, местами завязанная проволокой кое-как. За ней — запретка, полоса вспаханной земли, потом ещё один забор, выше, с колючей проволокой наверху, натянутой в три ряда. А за тем забором — вышка, деревянная, с тёмным окном внизу, где, наверное, сидел стрелок. Или не сидел. Сергей не знал, но предполагл худшее — всегда предполагай худшее, это правило выручало его не раз.
Контролёр, плотный, с лицом, будто выточенным из старого кирпича, закричал, чтобы он сел:
— Чего стоишь? Садись! Здесь не курорт!
Сергей не торопился. Он медленно повернул голову, посмотрел прямо в глаза контролёру и спокойно, без вызова, но и без подобострастия, сказал:
— Не могу. Спина болит.
Контролёр фыркнул, будто услышал нелепую отговорку:
— Ничего страшного. Тут всех лечат. Садись, я сказал!
— Лечите, наверное, — Сергей чуть наклонил голову, — только от чего? От спины не лечат. От спины просто мучаются.
Контролёр посмотрел на него — секунду, две. Лицо не изменилось, но что-то дрогнуло в глазах — не злость, скорее удивление. Новенький, а уже разговаривает. Не грубит, не огрызается — разговаривает. Контролёр таких не любил: молчуны — те predictable, орущие — те понятны. А вот разговаривающие — те непредсказуемые. Из них потом или активисты получаются, или головная боль.
— Садись, — повторил контролёр, но уже тише. Не потому что смягчился — просто не хотел разводить беседу на пустом месте. Ему ещё тридцать душ выгружать.
Все малолетки, которые приехали вместе с Сергеем в воронке, уже присели рядом со своими сумками и ждали дальнейших команд после выгрузки. Кто-то нервно теребил лямку, кто-то смотрел в одну точку, будто пытался спрятаться внутри себя. Один парень, совсем щуплый, всё время оглядывался, будто искал, куда бы сбежать, хотя бежать было некуда: вокруг только сетка‑рабица, столбы, проволока и тишина, в которой каждый звук казался слишком громким. Другой — здоровый, рыжий, с разбитой губой — стоял, сжимал кулаки и смотрел на землю, как будто собираался с кем-то драться прямо сейчас. Третий — маленький, тёмненький, с быстрыми глазами — уже осматривался по сторонам, прикидывал, к кому можно подкатиться, с кем можно договориться. Сергей таких уже видел — выживают на хитрости, а не на силе. Иногда выживают, иногда нет.
Воронок стоял рядом — тёмный, железный, с маленькими зарешёченными окнами. Водитель курил, прислонившись к кабине, и смотрел на малолеток равнодушно, как смотрят на скот, который привезли на базу. Для него это была работа — привёз, сдал, поехал за следующей партией. Ничего личного. Сергей понял это сразу — и не обиделся. Обижаться на систему — всё равно что обижаться на дождь. Дождю всё равно.
Сергей сел, но не на корточки, а ровно, выпрямив спину, насколько позволяла боль. Он не хотел выглядеть слабым, но и не хотел лезть на рожон с первой секунды. «Пусть видят, что я не трясусь, — думал он, — но и не лезу драться без причины». Сумка лежала рядом — потёртая, синяя, с молнией, которая не до конца закрывалась. Внутри — всё, что у него осталось: смена белья, спортивный костюм, мыльница, щётка, мочалка, полотенце, кружка. Не много. Но у некоторых и этого не было — сидели с пустыми руками, вообще без ничего. Сергей видел одного такого — парень стоял, руки в карманах, empty, без сумки, без ничего. « either из дома голый приехал, либо по дороге всё отняли, — подумал Сергей. — Тяжело будет. С нуля тут — это вообще ад».
Ворона на столбе снова каркнула и улетела — тяжело, лениво, махая крыльями, будто ей было лень даже летать. Сергей проводил её взглядом и подумал: «Везёт же. Улетела. А мы тут. И никуда не денемся».
Вот так начиналась жизнь в лагере. Это была воспитательно‑трудовая колония (ВТК) для несовершеннолетних. Посёлок Дзержинск, Томская область. Здесь у Сергея уже начинались взрослые подготовительные институты. Он знал это слово — «институт» — и оно звучало почти насмешливо: не лекции и кафедры, а свои уроки, свои экзамены, где вместо оценок ставили сроки и репутацию. Учиться тут — это не сидеть за партой. Учиться тут — это выживать. А выживать — это знать, кто за кем стоит, кто на кого смотрит, кто кому должен, и кто держит слово, а кто продаёт. Сергей уже знал кое-что из этого. Но многое предстояло узнать.
Глава 2. Строем вдоль запретки
Когда все выпрыгнули из воронка, конвой («дубаки») приказал встать строем и идти вдоль запретки по тропинке.
— Встать! Строем! — рявкнул старший дубаки, высокий, жилистый, с глазами, в которых не было ни злости, ни жалости — только привычка к порядку. — По одному, не толкаться! Шаг в ногу, не разбредаться!
— Слышь, а далеко идти? — тихо спросил кто-то сзади, из середины строя.
— Молчать! — старший даже не обернулся. — Вопросы — потом. Сейчас — шагать.
Все пошли не торопясь строем в сторону одноэтажного здания — это был карантин, там же находился изолятор и «сус». Сергей уже смутно представлял, что такое лагерь. Он слышал рассказы тех, кто уже прошёл через это, и теперь складывал их с тем, что видел сам: ржавые столбы, натянутую проволоку, тишину, в которой каждый звук казался слишком громким.
Тропинка шла вдоль запретки — вспаханной полосы земли, которая отделяла жилую зону от внешнего забора. Запретка — это было святое место: ни шагу туда. Кто наступал на запретку — тот получал предупреждение, а потом — выстрел. Так говорили. Стреляли или нет, Сергей не знал, но проверять не собирался. Он смотрел на вспаханную землю — чёрную, ровную, будто пропаханную трактором — и думал: «Вот она, граница. Невидимая, но настоящая. Между мной и свободой — вот эта полоса земли, вот этот забор, вот эта проволока. Всё. Простая география».
На вышке сидел контролёр — маленькая фигурка на фоне серого неба. Сергей прищурился, разглядел: рация на плече, бинокль в руках. Сидит, курит, смотрит вниз. Равнодушно. Ему тоже всё равно — ещё одна партия, ещё одни лица. Через месяц он не вспомнит ни одного.
Щуплый парень шёл впереди Сергея, спотыкался, хватался за лямку сумки. Обернулся, спросил торопливо:
— Слышь… а тут всегда так?
Сергей покосился на него, чуть наклонил голову:
— Всегда. Только дальше будет хуже или лучше — зависит от тебя.
— А как сделать, чтобы лучше?
— Не гнись. И не лезь. Просто стой прямо.
Щуплый парень сглотнул, но ничего не ответил. Поджал губы и зашагал дальше, стараясь не отставать от строя. Сергей посмотрел ему в спину и подумал: «Не поймёт. Сейчас не поймёт. Потом, может быть, дойдёт. А может, и не дойдёт — таких, которые не понимают, тут хватает. Они гнутся первыми, а потом уже не разгибаются».
Здание карантина приближалось. Одноэтажное, длинное, с облупившейся штукатуркой и маленькими окнами, зарешёченными. У входа — крыльцо, бетонное, с выщербленными ступенями. Дверь — железная, тяжёлая, с глазком и звонком. Рядом — урна, переполненная окурками. На стене — табличка: «Карантинное отделение». Буквы облупились, некоторые стёрлись — будто и слова устали здесь.
Они молча шли до помещения; контролёр нажал кнопку звонка, открылась железная дверь. Звякнул замок, дверь тяжело отошла внутрь, пахнуло казённым воздухом — смесь хлорки, старых простыней и какого-то кислого, затхлого духа. Там дежурил ещё один контролёр, с лицом, будто вырезанным из старого дерева, — ни улыбки, ни злости, только привычка. Малолетки начали заходить внутрь по одному, не торопясь. Внутри был большой коридор‑зал, все встали, построились со своими сумками. Сергей понимал, что сейчас начнётся шмон.
Рядом с Сергеем снова оказался щуплый. Тот оглядывался, кусал губу, и вдруг спросил:
— А что с сумками делать?
— Поставь. Стой. Жди.
— А вещи заберут?
— Какие-то заберут. Какие-то оставят. Не знаешь — не спрашивай. Потом сам увидишь.
— А если важное заберут?
— Тут нет важного. Тут всё казённое.
Там стояли также активисты — все в хорошо отглаженных робах, с нагрудными знаками с фамилией, именем и отчеством, а также нашивками секции, которой они были приписаны или руководили. Сергей всё это понимал. Он уже был готов к этой экзекуции, но ничего страшного. Активисты смотрели на новеньких, как пастухи смотрят на новое стадо: оценивают, кто бодливый, кто спокойный, кто приблудный. Сергей таких взглядов уже насмотрелся — в спецшколе то же самое, только масштаб мельче. Активисты — это надзиратели из числа самих заключённых. Система проста: администрация не может контролировать всех, поэтому выбирает из массы тех, кто готов служить, и даёт им власть. Власть — это сигареты, еда, право не работать, право бить. Взамен — Loyalty. Рапорты, доклады, стукачество. Просто и эффективно. Сергей эту систему знал наизусть.