Сергей Хардин – Данилов. Тульский мастер 1 (страница 6)

– Мне Лаврентий Матвеевич ничего не говорил про плату, – с невозмутимым видом сказал я.

– А мне до восьмой звезды, что тебе Мальцев говорил! – взвизгнула она. – Не платишь – не ешь! Посторонись, не видишь, народ ждёт!

– Вы, любезная, наверно сегодня не выспались? – невинным тоном спросил я буфетчицу. – Видать всю ночь совесть грызла за все прегрешения? Вам бы надо исповедоваться сходить.

Стоявшие поблизости мужики удивлённо охнули, другие начали посмеиваться, глядя на пытающееся взорваться лицо буфетчицы. В этот момент в животе предательски засосало от голода, а в голове закипала злоба. Идеальный способ добить меня – не дать поесть даже этого адского варева после такой каторжной работы.

Снова где-то сзади раздался чей-то ехидный смешок. Эдик, кто же ещё, он стоял неподалёку с парой таких же тупых приятелей и наслаждался зрелищем.

Я собрался было выдать что-то ещё про ограничение уровня её интеллекта, как вдруг чья-то рука протянула поварихе пятак.

– За него. И дай ему нормальный кусок хлеба, а не обрезки какие, – прозвучал спокойный, уверенный голос.

Это снова был Борис Петрович. Начальник цеха. Повариха моментально сменила гнев на милость, забрала деньги и даже улыбнулась ему, подкладывая в мою миску кусок хлеба побольше.

– Да я же пошутила, Борис Петрович! – сказала женщина, словно забыв про обиды. – Конечно, конечно…

Я смотрел на мастера, не зная, что сказать. Благодарить? Спросить, зачем? Он опередил меня.

– Садись есть. У меня к тебе разговор будет, – коротко бросил он и отошёл к крайнему столу.

Я молча проследовал за ним, сжимая в руках свою драгоценную миску. Мы сели друг напротив друга. Он ел быстро и молча, даже не глядя на меня, я же старался есть помедленнее, не желая показывать, насколько я проголодался. А буквально пару дней назад я и предположить не мог, что буду такое охотно уплетать.

– Руки свои покажи, – неожиданно приказал мужчина, закончив есть и отставив от себя пустую тарелку.

Я протянул ему ладони. Ссадины, волдыри, въевшаяся грязь, всё как полагается.

– Доберёшься сегодня домой, смажь гусиным жиром, к утру заживут, – констатировал он. – Лаврентий тебя на уголь поставил?

– Так точно, – кивнул я.

– И зачем он так? Не нравится племянник инженера? – в его голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая насмешка.

Я немного опешил, и он тоже в курсе, кто я такой. Такими темпами не пройдёт и пары дней, как каждая собака будет знать обо мне. Хотя, что я право, мой же ближайший родственничек Эдуард всем и расскажет, причём наиболее вероятно, что далеко не в лучшем виде, а вот это не есть хорошо, но и с этим разберёмся, я свою репутацию не замараю. Я тщательно прожевал и проглотил кусок хлеба.

– Работа как работа. Не самая интересная, но необходимая. Без угля нет пара. Без пара нет работы молотов и станков. Вполне логично.

Борис Петрович внимательно посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

– Логично, – повторил он за мной. – А что для тебя интересно-то?

Я почувствовал ловушку. Сказать правду? Выдать себя? Я решил ответить поверхностно:

– Механизмы. Как всё это устроено. Как из куска руды да при помощи угля получаются детали паровой машины.

Он помолчал, обдумывая мой ответ.

– После смены зайди в механический цех. Спросишь меня. Покажу тебе одну штуку… логичную.

Он быстро доел, встал и ушёл, не дожидаясь моего ответа. Я остался сидеть с миской в руках и с бушующей внутри бурей эмоций. Это был шанс, первая ласточка.

Вторая половина дня прошла под знаком этого разговора. Даже бесконечные тачки с углём казались не такими и тяжёлыми. Даже появление Эдика, который прошёл мимо и ехидно поинтересовался, вкусно ли я покушал за чужой счёт, не испортило теперь настроения. Я лишь мысленно поставил ему в послужной список ещё один пунктик. Можно сказать, гвоздик для крышки.

Тем временем мой источник магической энергии настроился на нужный лад и придавал сил и терпения. Непомерно тяжёлый для любого другого отпрыска аристократической семьи рабочий день я осилил.

Когда наконец прозвучал гудок, оповещающий об окончании смены, я чувствовал себя хоть и выжатым лимоном, но вполне довольным собой. Я отыскал водоразборную колонку, смыл с рук и лица самые крупные напластования грязи и отправился в механический цех.

Просторное и относительно чистое помещение поразило меня. После угольного ада это был храм созидания. Воздух пах металлом и машинным маслом. Где-то шипел пар, где-то равномерно стучали молоты, станки гудели, вытачивая детали. Я стоял как заворожённый, вдыхая этот аромат прогресса.

Борис Петрович стоял у одного из токарных станков, что-то объясняя молодому рабочему. Увидев меня, он кивком подозвал к себе.

– Вот, – он указал на лежавший на полу разобранный узел паровой машины, – регулятор давления. Штуковина капризная. Вечно клинит. Инженеры чертежи делали, расчёты, а он всё равно клинит. Говорят, металл для пружины не тот подобрали. А по-моему, дело в конструкции. Взгляни-ка.

Это был тест. Чистой воды проверка. Я подошёл ближе, совершенно забыв об усталости. Мой инженерный мозг, долгое время пребывавший в спячке, с жадностью набросился на эту задачу. Я повертел в руках детали, осмотрел их, представил себе мысленно чертёж.

– Люфт, – сказал я наконец. – Здесь, в месте соединения штока и коромысла. Минимальный, но его достаточно. Из-за вибрации он увеличивается, шток перекашивается, и его заклинивает. Надо или уплотняющую втулку ставить другого сплава, или вообще перепроектировать узел, убрав этот шарнир.

Я поднял глаза на Бориса Петровича. Он смотрел на меня не с насмешкой, и даже не с удивлением. Он смотрел на меня с тем самым неподдельным, профессиональным интересом, который я видел утром.

– Люфт, – медленно повторил он за мной. – А инженеры-то наши… они это не видят. Им на бумаге красиво начерчено, и ладно. Хорошо, Алексей Митрофанович. Иди отдыхай. Завтра поговорим с Лаврентием. Надеюсь, что на угле ты своё уже отработал.

Отработал. Какое сладкое слово. Буду надеяться, что мнение начальника цеха хоть что-то стоит на этом производстве.

Следующей остановкой на моём пути к цивилизации была фабричная «душевая». Это громкое название носил забетонированный угол цеха с ржавым баком под потолком и несколькими вентилями на стене. Рядом, к счастью, проходили трубы с горячим паром, так что вода в баке была не ледяной, а чуть тёплой – высшая форма местной роскоши.

Увы, я был новичком и не знал местных распорядков. Пока я соображал, куда идти, к вентилям давно уже выстроилась очередь из бывалых работяг, которые с шутками и бранью смывали с себя наслоения фабричной жизни. Я пристроился в хвост, терпеливо ожидая своей участи.

Когда моя очередь наконец подошла, из вентиля с жалобным шипением ударила тоненькая, робкая струйка воды, по диаметру меньше, чем мой мизинец. Она была едва тёплой и тут же растекалась по грязному телу, даже не успевая как следует его намочить. Пришлось проявлять чудеса изобретательности: сначала намочить огрубевшие ладони, растереть по лицу, потом пытаться подставить под скудные капли плечи и спину.

Мылся я быстро, по-солдатски, стирая с кожи не столько грязь, сколько её верхний, самый заметный слой. Что ж, к лишениям мне было не привыкать, в самом начале своего прошлого героического пути я был тем ещё аскетом, ночуя прямо в кузне, довольствуясь слабым теплом остывающего кузнечного горна.

Наскоро отряхнувшись и натянув свою чистую рубаху, я снял с крючка сюртук и побрёл к проходной, чувствуя себя если и не человеком, то хотя бы его подобием. И как раз вовремя, чтобы увидеть, как бричка Гороховых, запряжённая парой гнедых, с ленцой трогается с места и направляется к воротам.

Ждать меня, ясное дело, никто не собирался. Но вот уехать так откровенно, даже не сделав вид, что ищут глазами запоздавшего родственника – это было даже для Горохова чересчур нагло. Видимо, мой «воспитательный процесс» был возведён в абсолют. Зря ты так, но ладно, твой час ещё не пришёл.

Глава 3

Ад угольных складов и раскалённых печей остался позади, а впереди – целых полчаса неторопливого пешего пути до невероятно гостеприимного особняка дядюшки. Зато есть и плюсы – никакого Кузьмы с его нескончаемыми колкостями и ворчанием. Одно только это осознание заставляло меня идти, расправив плечи, несмотря на ломоту в мышцах и въевшуюся в кожу угольную пыль.

Что ж, даже сам воздух Тулы к вечеру преобразился. Резкие запахи угля и раскаленного металла, царившие днём, уступили место более мягким, бытовым ароматам. Из открытых дверей пекарен тянуло душистым теплом только что испечённого хлеба. Где-то жарили мясо, и этот запах заставлял предательски сжиматься вновь опустевший желудок. Город сменил ставший за день уже привычным грохот машин на более спокойный вечерний гул – стучали подковы по мостовой и каблучки красавиц, перекликались извозчики, смеялись где-то женщины, доносились обрывки разговоров.

Я не спеша шёл по улице, поглядывая на лавки, ещё не успевшие закрыться. Аптекарь с важным видом расставлял склянки в окне своей полутёмной, пропахшей травами и химией, лавчонки. Мир вращался вокруг своих мелких, но таких важных для его обитателей дел. И я, реинкарнированный волею неба, был всего лишь частью этой машины, винтиком, возвращающимся после смены в свою скромную коробочку, то есть каморку.