Сергей Гречишкин – Волошинские чтения (страница 9)
В более дословном прозаическом переводе: «Там народ и полис людей киммерийских, окутанные мглой и тучами; и никогда сияющее солнце не смотрит на них сверху лучами, ни когда восходит на звездное небо, ни когда с неба склоняется назад к земле, но губительная ночь распростерта над жалкими смертными»[58].
Страбон, комментируя эти знаменитые строки Одиссеи, отмечает, что Гомер «знает киммерийцев, которые в гомеровские времена или немного раньше опустошали набегами целую область от Боспора вплоть до Ионии»[59]. Он полагает, что «на основании реальных сведений о том, что киммерийцы жили у Киммерийского Боспора, в мрачной северной области, Гомер соответственно перенес их в какую-то мрачную область по соседству с Аидом, подходящую для мифических рассказов о странствованиях Одиссея»[60].
Прежде всего благодаря Гомеру имя давно исчезнувшего народа киммерийцев, жившего в далекие времена на северных берегах Эвксинского Понта, вошло в бессмертный фонд легенд и образов, унаследованных от античной культуры.
Для русской культуры интерес к античным воспоминаниям, овевающим крымскую землю, прослеживается уже с начала XIX века. Так, писатель Павел Сумароков, член Российской академии, в своей книге «Досуги крымского судьи или второе путешествие в Тавриду», изданной в 1803—1805 годах, напомнив о том, что «Киммеры более нежели за 1000 лет до Р. X. сделались властелинами Тавриды и острова Тамани» и что «от сего народа пролив получил название Киммерийского», пытался определить местоположение Киммериона и Киммерикона[61].
Элегически грустит о прошлом этой части античного мира сенатор И. М. Муравьев-Апостол, переводчик греческой и римской литературы, совершивший в 1820 году путешествие по Тавриде: «Вчера, когда вечерняя заря догорала на вершине Киммериона, я ходил в последний раз, при мерцании умирающего дня, проститься с прахом Пантикапея. Бродя в задумчивости по берегу Боспора, я вопрошал хладную персть: где скрылась слава? Где памятники? Где хотя один камень, обломок столпа того, на коем начертан был взаимный союз дружбы между Левконом и Афинами? Все исчезло!»[62].
Не удивительно, что этот интерес к историческому прошлому причерноморских земель, вошедших с XVIII века в состав Российской империи, очень скоро принял научное направление. Развернувшаяся с середины XIX века деятельность Петербургской Археологической комиссии имела в центре своего внимания раскопки греко-скифских древностей на юге России. Еще больших успехов в этом направлении русская наука достигла в XX столетии, особенно в советский период.
Время на рубеже XIX—XX веков, когда молодой М. Волошин впервые вступил на крымскую землю, было ознаменовано блестящими достижениями исторической науки, привлекавшими к себе внимание широких культурных кругов. В частности, к этому периоду относится издание фундаментального труда В. В. Латышева о Скифии и Кавказе, содержавшего полный корпус известий древнегреческих и римских авторов о древних народах на землях Северного Причерноморья[63].
М. Волошин, став певцом Киммерии, внес свою долю в процесс познавания исторического прошлого крымской земли. Включившись в эту уже столетнюю традицию русской культуры, он обогатил ее творческими прозрениями художника, увидевшего в самой природе восточного Крыма следы исторических наслоений прошедших эпох и воссоздавшего поэтический облик древней страны, хранящей память о минувших тысячелетиях.
Как в античных преданиях о Киммерии историческое соседствует с легендарным, так и в киммерийских стихотворениях Волошина можно проследить две линии: историческую, отразившую интерес и познания поэта в области истории и археологии крымской земли, и героико-мифологическую, связанную с творческим претворением гомеровской легенды о странствиях Одиссея. Эти две линии иногда разделяются и даже противопоставляются, но чаще они сливаются, образуя поэтический сплав, наделенный мощным зарядом эмоционального воздействия. Сила этого воздействия определяется самим характером таланта Волошина — художника и поэта, остро и лично увидевшего, познавшего и лирически воплотившего образ коктебельской земли, с ее складками холмов, хребтами скалистых гребней и величавой широтой залива, окаймленного извилистой линией берегов.
Для гомеровской темы ключевым является стихотворение 1907 года «Одиссей в Киммерии».
Широко и патетически гомеровская тема развернута в поэме «Дом поэта»:
Но в этом же произведении с предельной четкостью представлен историко-реалистический план трактовки образа восточнокрымской земли, пережившей «борьбу племен и смену поколений». Перечисление археологических наслоений многих эпох, которыми насыщены «наносы рек на сажень глубины», заключается резко звучащим прозаизмом:
Здесь две линии постижения Киммерии намеренно расчленены и противопоставлены. Гомеровские воспоминания, а также строки о Карадаге, даны на уровне высокой патетики, а информация об археологической насыщенности почвы дана в виде перечня, напоминающего сухой отчет. Эта антитеза является одним из стержневых моментов поэтической структуры произведения «Дом поэта».
Однако такой пример намеренного обнажения, противопоставленности двух точек поэтического обзора является единичным в творчестве Волошина. Облик древней земли обычно выступает как синтез исторических и мифологических воспоминаний, облекающих суровые пейзажи Восточного Крыма, в поэтическом постижении которых проявляется высокая степень эмоциональной напряженности.
Вершиной лирического постижения и воплощения духа коктебельского пейзажа в поэзии Волошина мне представляется заключительный сонет цикла «Киммерийские сумерки».