Сергей Гречишкин – Волошинские чтения (страница 8)

Он ускользнул от всех ее набегов — Зато сам стал героем как они. Из всех военных качеств он усвоил Себе одно: спасаться от врагов. И сделался жесток и беспощаден. .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  . А те из них, что любят русское искусство, Прибавляют, что, взяв Москву, они повесят сами Максима Горького И расстреляют Блока.

Для творчества Волошина характерно тяготение к «планетарности», стремление отрешиться от частностей, развернуть эпическую панораму веков, взятых в узловых моментах, остаться наедине с мирозданием, с землей, овеянной огнем, вихрем, ветром мятежей. Цепь времен для него неразрывна — прошлое связывается с настоящим, события и люди древней истории, «смутного времени», эпохи Петра входят в его поэзию, становятся необходимыми для осмысления настоящего.

При всем своеобразии позиции «коктебельского затворника», в творчестве Волошина советского периода ощутима связь с другими поэтами — его современниками. Рассудочность поэзии Волошина, ее торжественно-величавый, ораторский пафос, отрешенность от всего личного, частного, бытового ради общечеловеческого, всемирно-исторического рождают аналогию с послеоктябрьским творчеством В. Брюсова. Чрезвычайно близки Волошину и поиски Брюсовым путей и форм развития научной поэзии, и убежденность Брюсова в том, что именно глубокое знание законов науки откроет в поэзии новые горизонты, даст основание говорить не о личном, а о всеобщем, предоставит возможность искусству проникнуть в самую суть вещей. В цикле «Путями Каина» поэт размышляет о прошлом, настоящем и будущем человечества в связи с историей науки; данные философии, астрономии, физики находят поэтическое выражение, проходят через призму мировоззрения поэта. Волошин близок Брюсову и в понимании роли поэта — избранника, пророка, провидца.

Апокалипсический, космический облик эпохи, данный в отблеске разбушевавшихся стихий, ветра, вихря истории, грандиозность, размах происходящего, — эти особенности восприятия революции, присущие творчеству Волошина, характерны и для поэзии А. Блока, С. Есенина, А. Ахматовой. В поисках языковых средств эти поэты обращались к апокрифической литературе.

Само внимание «европейца» Волошина к русской старине и русскому фольклору, к памятникам древней литературы, в частности к образам Неопалимой купины и невидимого града Китежа, свидетельствовало и о пробуждении в нем глубокого и постоянного интереса к прошлому России, и о том, что русскую революцию воспринимал поэт как органическое развитие страны. Замедленный ритм его поэмы «Россия» (1924) хорошо передает самый процесс мысли поэта, связывающего звенья этой цепи, стремящегося постигнуть Россию «во всем ее историческом единстве», целокупности и целесообразности.

С Руси тянуло выстуженным ветром, Над Карадагом сбились груды туч, На берег опрокидывались волны Нечастые и тяжкие. Во сне, Как тяжело больной, вздыхало море, Ворочаясь со стоном. Этой ночью Со дна души вздувалось, нагрубало Мучительно-бесформенное чувство — Безмерное и смутное:                    Россия…

И далее поэта как бы обступают бесконечные пространства России — и мерцающие солью топи Сиваша, и шуршащая камышами Кубань, и стынущий Кронштадт, а за ними — Украина и Дон, Урал и Сибирь… Поэт видит их через призму истории, свободно связывая образы далекого прошлого и современности.

Есть дух Истории — безликий и глухой, Что действует помимо нашей воли, Что направлял топор и мысль Петра, Что вынудил мужицкую Россию За три столетья сделать перегон От берегов Ливонских до Аляски. И тот же дух ведет большевиков Исконными российскими путями.

И в этой сменяющейся панораме веков русская революция предстает в стихах Волошина, как звено, важное, этапное, но не последнее: революция обусловлена всем ходом предыдущего, но она связана и с последующим. Волошин, приветствуя революцию как раскрепощение мировых сил земли, как возможность «пересоздания» человека, видел в ней условие полной свободы личности, понимаемой им с известным анархическим уклоном.

Поэт боялся того, что в результате всех жертв, страданий и борьбы человек может «обернуться жадным хамом, продешевившим дух за радости комфорта и мещанства» («Путями Каина»).

В 1924 г. Волошин, вместе с группой писателей, среди которых были С. Есенин, М. Шагинян, М. Зощенко, В. Катаев, подписал письмо в отдел печати ЦК ВКП(б), где были следующие строки: «Мы считаем, что пути современной русской литературы, — а стало быть и наши, — связаны с путями пооктябрьской России»[50].

Однако годы восстановления, переход к мирному строительству нового социалистического государства не нашли отражения в поэтическом творчестве Волошина. В стихотворении «Дом поэта» (1926), насыщенном философскими раздумьями и историческими экскурсами, Волошин, обращаясь к годам революции и гражданской войны, благословляет мир и завещает своему современнику:

Благослови свой синий окоем. Будь прост, как ветр, неистощим, как море…

«Синий окоем» — это любимый и воспетый Волошиным Коктебель. Это открытый «навстречу всех дорог» дом поэта. Это клочок родной земли, благословляемый Волошиным и за то, что именно там он смог приобщиться к великим и грозным годам революции и гражданской войны.

Поэзия Волошина послереволюционного периода должна быть включена в широкое русло советской литературы: поэт, разделивший, по словам С. С. Наровчатова, «в тяжелые годы гражданской войны судьбу своего народа и своей страны, искренно вставший на сторону Советской власти», скончался «на родном, а не на чужом берегу»[51].

А. В. Десницкая

КИММЕРИЙСКАЯ ТЕМА В ПОЭТИЧЕСКОМ ТВОРЧЕСТВЕ М. А. ВОЛОШИНА

Образ Киммерии — «гомеровой страны», будучи одной из главных тем лирики М. Волошина, является той почвой, на которой осуществился творческий синтез его деятельности поэта и художника.

Этот достаточно хорошо известный факт раскрывается не только в материале волошинских стихов и акварелей, но и в признаниях самого поэта, для которого лирическое претворение суровой красоты восточнокрымских пейзажей в героический образ гомеровой Киммерии было одним из определяющих моментов творческой биографии. Именно поэтому в изучении художественного наследия Волошина существенно важно ответить на вопросы о том, откуда пришла к нему тема Киммерии и как она получила воплощение в его поэтическом созерцании восточнокрымской земли, на которой он провел большую часть своей жизни и которую преданно и страстно любил.

Исходными моментами явления киммерийской темы были: пустынное величие коктебельских берегов, поразившее поэта еще в юности, а также исторические и легендарные сведения о Крыме и его древнейших насельниках, содержащиеся в произведениях древнегреческих авторов.

Среди исторических свидетельств основными являются показания историка Геродота (V в. до н. э.) и географа Страбона (начало I в. н. э.). Геродот впервые сообщил о том, что припонтийские земли, занятые в его время скифами, ранее принадлежали киммерийцам. «И теперь еще есть в Скифии Киммерийские укрепления Κιμμερια τειχεα, есть Киммерийская переправа πορυμηια Κιμμερια, есть и область, именуемая Киммерией, есть и так называемый Киммерийский Боспор»[52]. Страбон, рассказывая о Киммерийском Боспоре (ныне Керченский пролив. — А. Д.) и прилегающих к нему землях, упоминает о том, что «некогда киммерийцы обладали могуществом на Боспоре, почему он и получил название Киммерийского Боспора». Киммерийцы, говорит он далее, «это племя, которое тревожило своими набегами жителей внутренней части страны на правой стороне Понта вплоть до Ионии. Однако скифы вытеснили их из этой области, а последних — греки, которые основали Пантикапей и прочие города на Боспоре»[53]. Характеризуя таврическое побережье как «каменистое, гористое и подверженное сильным бурям с севера», Страбон называет гору Трапезунт (соврем. Чатыр-Даг) и добавляет, что вблизи этой же гористой области есть и другая гора — Киммерий[54]. Есть предположение, что гора Киммерион — это гора, называемая Агирмиш-Даг (близ Старого Крыма)[55].

Уже для Геродота, а тем более для Страбона, факт существования на северных берегах Эвксинского Понта народа киммерийцев был достоянием относительно далекой давности. Но о реальности этого исторического факта говорят сохранявшиеся в эпоху Боспорского царства (с V в. до н. э.) названия: Киммерийский Боспор, Киммерийский вал. Имя Киммерикон носили боспорские города, один из которых лежал в 45 км. южнее Керчи (древний Пантикапей), у горы Опук, а другой — на противоположной стороне пролива, близ выхода в Азовское море[56].

К более раннему времени относится легендарное сообщение о Киммерии, вплетенное в героико-мифологический сюжет странствий Одиссея. Гомеровская Киммерия — это мрачная страна, лежащая у входа в Аид, куда для встречи с тенями умерших приплывает на своем корабле Одиссей.

Там Киммериян печальная область, покрытая вечно Влажным туманом и мглой облаков; никогда не являет Оку людей там лица лучезарного Гелиос, землю ль Он покидает, всходя на звездами обильное небо, С неба ль, звездами обильного, сходит, к земле обращаясь; Ночь безотрадная там искони окружает живущих.

          (Одиссея XI, 14—19, пер. В. А. Жуковского)[57]