Сергей Гречишкин – Волошинские чтения (страница 12)
Перед закатом поэт проходил по полынным холмам, и его вечерний путь запечатлен в трогательных своей лирической простотой строках стихотворения «Вечернее»:
Умиротворению вечеров противопоставляется тревожная напряженность знойных полдней:
В знойном полдне таится ожидание грозы, теснятся облака, наползающие на горные кряжи:
И вот стихотворение «Гроза», содержащее, помимо эпиграфа, прямые переклички со знаменитыми строками «Слова о полку Игореве»: «Дивъ кличетъ връху древа, велитъ послушати земли незнаемѣ, Влъзѣ, И Поморию, и Посулию, и Сурожу…»
Обращение к поэтическим образам «Слова» обнаруживается и в других стихотворениях Волошина. Так, в «Киммерийских сумерках»: «Пределы скорбные незнаемой страны». Ср. также в тексте «Слова». «Въстала Обида въ силахъ Дажьбожа внука», у Волошина: «И сбросил Гнев тяжелый гром с плеча». Перед нами характерный прием персонификации абстрактного понятия, превращения его в мифологический образ.
Затронутый здесь вопрос о влиянии, оказанном на Волошина поэтикой «Слова», заслуживает специального исследования, так же как и вообще вся система поэтических средств, характерных для волошинской поэзии.
Однако не могу не заметить, что обращение Волошина к образам «Слова о полку Игореве» вряд ли было случайным. Это обращение должно было быть закономерным этапом на пути Волошина от темы гомеровской Киммерии к теме Руси, которая стала для поэта столь же глубоко личной, волнующей. Стихотворение «Гроза» датируется 1907 годом. В те же годы А. Блок создавал свой гениальный цикл «На поле Куликовом», в котором также отчетливо прозвучали поэтические мотивы «Слова». Над таким совпадением интересно задуматься.
Пока ясно одно. На протяжении всего творческого пути поэта его волновала тема родной земли, постепенно перераставшая из темы древней страны Киммерии — «незнаемой земли» в тему Родины, Руси. Сила эмоционального воздействия киммерийских циклов заключена не только в их чисто поэтических красотах — яркой образности, музыкальности, но прежде всего в их внутреннем пафосе любви к крымской земле, любви, которую разделяет весь наш народ. Поэзия Волошина, и в частности его стихи о Киммерии, это не предмет любования кучки эстетов, но драгоценное достояние русской поэзии.
ПОЭТИКА КИММЕРИЙСКОГО ПЕЙЗАЖА В АКВАРЕЛЯХ М. А. ВОЛОШИНА.
(ОТЗВУКИ КУЛЬТУРЫ ВОСТОКА)
В методе подхода к природе, изучения и передачи ее я стою на точке зрения классической Японии (Хокусай, Утамаро).
На первый взгляд неожиданной и даже парадоксальной может казаться мысль, что коррелятом подлинной современности стиля художника в наш век выступает мера глубины в осознании им соотношения «своего» и «чужого». Но в этом убеждаешься, когда знакомишься с творческими поисками художников и поэтов на рубеже XIX—XX столетий. С особой остротой эта проблема взаимодействия, в частности, русской традиции с Западом и Востоком предстала перед художниками на рубеже XIX—XX вв. и в первой четверти XX столетия, то есть в период становления и наиболее активного творчества Максимилиана Александровича Волошина. Слова Волошина об истоках его творческого метода в области живописи, приведенные в эпиграфе, заставляют нас более пристально рассмотреть восточные традиции в его искусстве, поскольку они не получили достаточного освещения в литературе, посвященной его творчеству. Однако при этом нельзя забывать, что они теснейшим образом связаны и с тем, как понимал Волошин взаимосвязь русской культуры с Западом.
Вслед за Ф. М. Достоевским Волошин утверждал своей жизнью и творчеством «открытость» к чужому, любовь к европейской и восточной культуре как к своей и порой даже бо́льшую, чем к своей. Именно эта «открытость» и способность почувствовать чужое как свое осознаются Достоевским и Волошиным как суть и дух подлинной русской культуры. Известный монолог Версилова из романа Достоевского «Подросток» выражает философско-эстетическое кредо русской интеллигенции, противостоящей «почвенничеству» радетелей исключительности русского, православного духа, с одной стороны, и бойкой «образованщины» европейского толка — с другой. «Я во Франции — француз, с немцами — немец, с древним греком — грек и, тем самым, наиболее русский, тем самым я — настоящий русский… Нельзя более любить Россию, чем люблю ее я, но я никогда не упрекал себя за то, что Венеция, Рим, Париж, сокровища их наук и искусств, вся история их — мне милее, чем Россия»[70]. Волошину был глубоко чужд панический ужас перед «желтой опасностью» и надвигающимся якобы на всю человеческую цивилизацию бездуховным китайским практицизмом. Этот ужас особенно ярко выразил Д. Мережковский[71]. Вместе с тем взгляды Волошина сильно отличались и от позиции, занимаемой А. Блоком, который в «Скифах» отнес Россию к Азии и тем резко противопоставил Европе как силу ей враждебную. Может быть поэтому совсем иначе звучит у Блока глубокая и прекрасная мысль Достоевского о способности подлинно русской интеллигенции любить западную культуру, чувствовать с ней глубинное родство:
Жизненный путь Волошина-художника предстает сейчас словно смоделированный таким образом, чтобы выразить становление творческого метода русского художника XX века.
В заметках «Живое о живом» Марина Цветаева очень точно определяет три субстрата личности Волошина: «Француз культурой, русский душой и словом, германец — духом и кровью»[72]. К этому можно добавить «четвертое» измерение натуры художника — глубинную и органичную связь с культурой Востока.
Разумеется, многое в близости Волошина с западной и восточной культурой объясняется биографически. Но важнейшие вехи биографии он определял собственным выбором жизненной ситуации. За участие в студенческих «беспорядках» Волошин был исключен из университета и отправлен на Восток. Поэт писал об этом в стихотворении «Четверть века»: