Сергей ГПТович – Мёртвые подписи. Нуарный детектив из сибири (страница 3)

– У нас пропали печати.

– Театральные? – уточнил Пека.

– Если бы театральные, я бы радовалась, – Наташка нервно усмехнулась. – Старые печати «для антуража» – да. Но вместе с ними пропали папки под документы и спецгрим. Латекс, клей, пигменты. Не «синячок нарисовать», а «новое лицо собрать».

Терещ почувствовал, как внутри щёлкнуло: слово «собрать» прилепилось к его фотографии.

– Кто имеет доступ? – спросил Пека.

– Все и никто, – ответила Наташка. – Театр – это идеальное место для преступления: тут любой человек в чёрном может быть «техперсоналом», а любой чемодан – «реквизитом».

Терещ опёрся на трость и кивнул:

– Ты в сообщении писала «если будут спрашивать – я ничего не видела». Кто спрашивал?

Наташка поморщилась.

– Вчера… ко мне подошёл один тип. Вежливый. Даже слишком. Очки, голос такой… гладкий. Сказал: «Наталья Сергеевна, вы же у нас внимательная. А внимательным иногда тяжело живётся. Не усложняйте».

Пека напрягся так, будто ему на плечи положили штангу.

– Он представился?

– Нет. Но у него был бейджик. Пластик. Без фамилии. Просто «администратор». Я таких не видела раньше.

– И ты решила написать нам, – сказал Терещ.

– Я решила предупредить, – Наташка посмотрела на Пеку. – Потому что ты… ну ты же «решишь вопрос». А тут не тот вопрос, который решается силой.

Пека сжал челюсть.

– Не учи меня жить.

– Я тебя люблю, – сказала Наташка с такой интонацией, будто это тоже приказ. – Поэтому и учу.

Терещ кашлянул, чтобы не заржать. Ситуация была не смешная, но семейные сцены в их исполнении всегда имели оттенок чёрной комедии: смех как способ не дать страху командовать.

– Наташ, – сказал он, – ты слышала что-то конкретное? Имя? Фамилию?

Наташка кивнула и, как человек театра, сыграла паузу – ровно на секунду больше, чем нужно.

– Сегодня в курилке двое разговаривали. Не наши. Один сказал: «Лицо сделаем, печати есть, нотариуса подвинем». Второй ответил: «Портрет уже заказан».

Терещ медленно достал из папки фотографию и положил на стол. Наташка глянула – и побледнела так, будто ей резко стало стыдно за собственный юмор.

– Вот, – сказала она и ткнула пальцем в фамилию на бумажке. – Я слышала эту фамилию.

Пека наклонился, прочитал, и у него на секунду дрогнула бровь – единственная мимика, которую он позволял себе в кризис.

– Это уже не театр, – сказал он. – Это схема.

– Спасибо, капитан очевидность, – прошептала Наташка. Потом подняла глаза на Тереща. – Серёг, ты понимаешь, что они тебя тоже видели? Ты же сюда зашёл.

Терещ пожал плечами.

– Пусть. Я не умею быть невидимым. Я хожу с тростью, это вообще не камуфляж.

Пека уже доставал телефон.

– С этого момента ты не одна, – сказал он Наташке. – Ты едешь к Юльке.

– Я не поеду, – тут же вспыхнула Наташка. – У меня репетиция, у меня премьера, у меня режиссёр, у меня…

– У тебя жизнь, – отрезал Пека. – И я, блин, не собираюсь проверять, как быстро её можно испортить.

Наташка открыла рот, чтобы возразить, но Терещ тихо добавил:

– Толстячёнок, слушай его. Когда Пека говорит «блин», значит, он реально переживает.

Наташка фыркнула, но глаза у неё стали влажные – не от слёз, от злости на ситуацию.

– Ладно, – сказала она. – Но если Юлька меня прибьёт за то, что я притащилась без предупреждения, я буду вас обоих преследовать как привидение.

– В ритуалке у нас таких хватает, – Терещ криво усмехнулся. – Будешь стоять в углу и оценивать рамки.

Наташка уже почти улыбнулась, но тут из коридора донёсся звук: быстрые шаги, потом остановка прямо у двери – как будто кто-то подошёл и прислушался.

Пека поднял ладонь: молчать.

Тишина стала плотной. В этой тишине Терещ вдруг понял, что театр – идеальное место не только чтобы прятать лица, но и чтобы подслушивать: здесь стены тоньше совести.

За дверью раздался вежливый голос:

– Наталья Сергеевна, вас на минуту. Администрация просит.

Наташка посмотрела на Пеку. Пека посмотрел на Тереща. Терещ посмотрел на трость – и впервые пожалел, что трость не огнестрел.

– Скажи, что занята, – шепнул Терещ.

Наташка подошла к двери и громко, по-театральному бодро сказала:

– Сейчас! Только я штаны надену, а то у нас администрация нервная!

Пека чуть не поперхнулся.

За дверью повисла пауза – та самая, когда человек решает: смеяться или злиться, и выбирает «не показывать».

– Я подожду, – ответили снаружи слишком спокойно.

Пека тихо выругался, совсем по-армейски, без художественных изысков.

– Всё, – сказал он. – Выходим через служебный. Сейчас.

– А если там тоже ждут? – прошептала Наташка.

Пека коротко глянул на неё.

– Тогда будем импровизировать. Ты же театр любишь?

Терещ взял папку с фотографией и тростью двинулся к окну. Окно выходило во внутренний двор. Снизу – сугробы и мусорный бак, как символ культурной жизни.

– Прыгать не предлагаю, – сказал он. – Я не в том возрасте, чтобы доказывать позвоночнику, что он неправ.

Пека уже проверял дверь в соседний кабинет – оказалось, там кладовка с реквизитом. Наташка, увидев стойки, маски и коробки с надписью «ПЕЧАТИ (БУТАФОРИЯ)», нервно рассмеялась.

– Блин, – прошептала она. – У нас даже коробка подписана. Мы сами себе преступление упаковали.

Терещ посмотрел на коробку, потом на фото в папке и тихо сказал:

– Значит, кто-то очень рассчитывает, что люди вокруг – статисты.

В коридоре снова послышались шаги – уже ближе.

Пека повернулся к ним и впервые за день сказал без шуток:

– Дышим. Работаем. И никто не геройствует.

Терещ хотел ответить что-то колкое, но вместо этого просто кивнул. Потому что в этот момент он наконец понял: их история уже не про театр. Она про подписи. И про то, как легко сделать человека «мертвым», если у тебя есть печать, грим и чужая слабость.