Сергей ГПТович – Мёртвые подписи. Нуарный детектив из сибири (страница 2)

– У меня тут тоже «реальное». Заказ на портрет. Но лицо… странное.

Пека посмотрел. Сначала – как обычный человек. Потом – как военный, который понял, что «обычный» объект может быть миной.

– Обычный мужик, – сказал он. И тут же добавил: – Но неприятный.

– Потому что собран, – Терещ ткнул в ухо. – Видишь?

Пека прищурился.

– Вижу. Или ты меня заразил своей художественной паранойей.

– Это не паранойя, – Терещ криво усмехнулся. – Это опыт. У меня раньше тоже было хобби – делать вид, что всё под контролем. Кончилось плохо.

Пека молчал секунду. Потом убрал телефон.

– Поехали к Наташке, – сказал он.

– Петь, – Терещ поднял бровь, – а ты не хочешь сначала позвонить, спросить у неё нормально?

– Я уже, – сухо ответил Пека. – Тишина.

Терещ вздохнул, взял папку, трость и куртку.

– Ладно. Только предупреждаю: если ты начнёшь командовать, я тебя стукну.

– Тростью? – уточнил Пека.

– Нет, – Терещ посмотрел на него честно. – Морально. Тростью я экономлю шаги. Блин, ну его на… Поехали.

Пека кивнул – и впервые за минуту позволил себе улыбнуться.

– Вот это я понимаю: рабочий настрой. Омск ещё не знает, что к нему прилетел центральный аппарат беды.

Терещ фыркнул.

– Ты – центральный аппарат беды. А я – художник по последствиям.

Они вышли из мастерской, и Терещ впервые за долгое время поймал себя на простой, злой мысли: если кто-то научился «рисовать» людей на бумаге так, чтобы они исчезали в реальности – значит, ему придётся научиться рисовать обратно.

Глава 2. Театр, где правда репетирует

Дорога до театра заняла ровно столько, чтобы Терещ успел разозлиться три раза и остыть два. Пека вёл машину так, будто на приборной панели кроме спидометра был ещё один циферблат – «успеть, пока не стало поздно». Он не гнал, нет – он ехал ровно, без суеты, но эта ровность пугала больше скорости: так ездят люди, которые заранее прикинули худший вариант и не хотят давать ему шанса.

– Слушай, – Терещ покосился на него. – Ты когда успел стать таким спокойным? Москва так портит или звание?

– Меня не Москва сделала спокойным, – сухо сказал Пека. – Меня сделала нервная система. Она просто сгорела раньше тебя.

– Понятно. У тебя там вместо нервов – проводка по ГОСТу.

– А у тебя вместо проводки – кто-то постоянно искрит, – отрезал Пека и тут же добавил, почти человечески: – Не начинай только. Я и так… на грани.

Терещ хмыкнул. Для Пеки признание «на грани» было как для других «я в панике». Он вообще не любил эмоции в открытом виде. Эмоции, по мнению подполковника, снижали точность попадания.

Театр стоял в центре, в здании с характерной для провинции архитектурой: колонны, пафос и ощущение, что это строили либо на века, либо «как получится». У входа курили двое: один худой, второй тоже худой, просто по-другому. Снег они стряхивали с рукавов так, будто это не снег, а подозрения.

– Мы туда так и зайдём? – Терещ кивнул на дверь. – Ты врываешься с криком «всем лежать», я – рисую фоторобот?

– Зайду я, – ответил Пека. – Ты подышишь.

– Петь, блин, я тебе не йога.

– Ты мне друг. И ты хромой. – Пека сказал это без жалости, как факт из паспорта. – Поэтому подышишь.

От его прямоты Терещ захотел, как обычно, огрызнуться, но вместо этого сделал то, что делал после ДТП чаще всего: проглотил гордость и оставил силы на дело.

Внутри было тепло и пахло пылью, гримом и чем-то сладким – то ли духами, то ли сиропом от кашля, который кто-то пил без закуски. У театров всегда такой запах: смесь лиц и масок.

– Служебный вход где? – Пека поймал в коридоре женщину с папкой.

– А вы кто? – женщина посмотрела на него так, как смотрят на человека, который забыл, что театр – это не военкомат.

Пека на секунду завис – реальный сбой системы. Он не понимал, что в театре не работает слово «подполковник» как универсальный ключ. Терещ еле заметно усмехнулся и шагнул вперёд.

– Мы к Наташе Терещ… к Наташе, помощнику режиссёра, – сказал он мягче. – Срочно. Она на связи пропала.

Женщина мгновенно стала серьёзнее. Театр любит слухи, но ещё больше театр любит живых людей – потому что живые двигают декорации.

– Толстячёнок? – уточнила она.

– Она самая, – кивнул Терещ. – А мы – её семья.

Слово «семья» сработало как пропуск. Женщина махнула рукой:

– По коридору, налево, вторая дверь. Только тихо – у нас репетиция, режиссёр нервный.

– Мы тоже нервные, – пробормотал Пека.

Они дошли до двери с табличкой «помреж». Изнутри слышался голос Наташки – и этот голос был лучшим доказательством, что она жива. Наташка могла говорить так, будто спорит с мирозданием, и мироздание ей должно.

– …я не могу «сделать красиво», – говорила она. – Я могу сделать быстро, могу сделать правильно, могу сделать «как вы хотите», но «красиво» – это к художникам, блин!

Терещ переглянулся с Пекой. Внутри у Пеки явно был конфликт: радость, что Наташка жива, и злость, что она устроила драму по расписанию.

Пека без стука открыл дверь.

Наташка стояла над столом, заваленным бумагами, а рядом сидел мужчина с лицом «я режиссёр, значит, страдаю профессионально». У Наташки были собранные волосы, куртка на спинке стула и выражение лица человека, который не спал два дня и держится на кофе, мате и чистой вредности.

– О, – сказала она, увидев их. – Приехали.

Пека шагнул вперёд.

– Ты почему не отвечаешь?

– Потому что я работаю, – отрезала Наташка. – Как и все нормальные люди, которые не имеют московской зарплаты и военной ипотеки.

– Ты мне сейчас зубы не заговаривай, – Пека понизил голос, но по сути он у него не понижался, а переходил в режим «команда тихо». – Ты сообщение прислала. «Не приходите». «Особенно ты». Это что было?

Режиссёр попытался вставить:

– Простите, а кто…

Наташка не глядя подняла ладонь:

– Сергей Викторович, вы идите покричите в другом месте. У меня тут семейная катастрофа. Она важнее вашей творческой.

Режиссёр открыл рот, но Терещ увидел: спорить с Наташкой в театре – это как спорить с декорацией, которая на тебя падает. Мужчина встал и ушёл, бормоча что-то про «дисциплину» и «хаос», то есть, по сути, про театр.

Как только дверь закрылась, Наташка выдохнула и стала на секунду не «помрежем», а просто младшей сестрой.

– Я не хотела, чтобы вы сюда лезли, – сказала она уже тише. – Особенно ты, Пека. Ты тут как пожарная проверка. Все сразу начинают вести себя прилично. А это заметно.

– Значит, есть кому «вести себя неприлично»? – Пека сузил глаза.

Наташка кивнула и посмотрела на Тереща.

– Серёг, я сейчас скажу, и ты меня не перебивай, ладно?

– Я вообще-то редко перебиваю, – соврал Терещ.