Сергей Горяйнов – Между (страница 5)
Выход — нет.
Север — свой.
Общепринятый его не интересовал.
Луна проступала в темноте осторожно, как память достает полузабытые имена — медленно, опасаясь узнавания.
Сначала — пятно, потом намек на лицо.
Свет не падал — оседал на земле.
Тени не удлинялись — накапливались.
Лучше бы всё осталось намеком.
Ночные птицы перекликались в темноте: то плакали, как дети, то хохотали, как безумцы.
У потрескивающего костра — последней сигареты ночи, сидели двое. Они говорили приглушенно, будто рядом спало что-то чужое.
О том, зачем приходят.
Зачем уходят.
И что остается между.
Слова растворялись быстрее, чем догорали угли.
Но некоторые фразы просто ждут момента, чтобы вернуться.
Ночь слушала.
Слишком внимательно для обычной темноты.
Сергей воткнул палку в угли.
Искры осветили верхушки пальм.
Зеленоватый отблеск мелькнул в его глазах, тени заплясали на скулах.
Он помнил, кем проснулся утром, но кем проснется завтра — и представить не мог.
Где-то в темноте возник треск.
Сначала звук. Потом — причина.
— Ты замечал, — сказал Олег, оглядываясь, — что всё важное происходит без предупреждения?
— Предупреждения бывают. Просто мы их называем совпадениями. Чтобы не пришлось что-то менять.
Ветер стих.
Они не заметили, когда в разговоре появился кто-то третий.
В тени ели нечто делало вид, что его нет.
Слишком старательно.
Дым обошел пустоту стороной.
Сергей смотрел сквозь абсент на пламя.
Мир ненадолго становился менее обязательным.
— Офуительно. Пузырьки появляются. Сталкиваются, на секунду принимают себя за любовь, карьеру или борьбу за жизнь — и лопаются.
А потом кто-то называет это судьбой.
Смех вырвался.
— Всю жизнь крутишься: мелькаешь, блестишь, изображаешь смыслы. Почти веришь в этот глянец.
А потом — щелк — и рубильник выключен.
И ты уже не на сцене, а в пустоте. Ни аплодисментов, ни свиста — даже гардеробщик не выходит.
Живешь, строишь планы, а твоя последняя фраза уже произнесена.
И адресат — не любимая, а таксист.
Самое горькое — главные слова остаются внутри. Как последняя спичка в коробке.
Угли рассыпались, будто кто-то выдохнул.
В самой гуще темноты будто возник намек на изгиб.
Намерение принять форму.
И сразу отказ от него.
Что-то внимательно рассматривало пузырьки в бокале — эту мимолетную вселенную, рождающуюся и гаснущую в одном глотке.
— Пузырьки… — пронеслось в их сознании. — Как вы.
Возникают на мгновение и принимают его за жизнь.
— Так она что, в эскорте работала? — Сергей ухватился за бытовую версию, как за спасительный круг.
Он заглянул в глаза Олега — вчера голубые, теперь выжженные, как старое стекло.
— И навсегда ушла?
— Навсегда, — отрубил БабУшка.
Он смотрел на звезды — эти прорехи в темноте, через которые просачивается что-то старше света.
— Я мог с ней слушать дождь.
Смотреть, как капля оставляет след на стекле — и этого хватало.
Он прикурил. Не с первой попытки.
— Римма стала воздухом. А воздухом заново не дышат.
Глубоко затянулся.
— После ее ухода я выгорел.
Как костер, на который смотрят со стороны, но не тушат.
Все уходят.
А ты остаешься.
Тлеть.
Сижу с Риммой.
Обсуждаем, как жить дальше.