Сергей Горяйнов – Дояркин рейс (страница 27)
– Марьяна!
– Я так и подумал, – улыбнулся Горацио Пихуан Баньос.
Анестезиолог быстро ввел иглу в вену, Ваня медленно закрыл глаза и задышал ровно и тихо. Нейрохирург, профессор Легарра, потребовал скальпель:
– Коллеги, простое шунтирование в силу особенностей кисты пациента невозможно. Поэтому напоминаю еще раз – после надреза апоневроза проводим диссекцию твердой мозговой оболочки с последующей пункцией. Вводим нейроэндоскоп, жесткая фиксация его не потребуется. Затем перфорируем медиальную стенку и вводим катетер Фогарти и… А, черт, в чем дело, Клавель?
– Резко растет давление, профессор, – анестезиолог закрутился волчком, и начал набирать в шприц жидкость. – Операцию придется отложить, нужно стабилизировать сердечную деятельность.
– Хорошо. Предупредите его жену, она просто поселилась в приемном покое. Даже спит там. Удивительная женщина. Впрочем, я сам. – Профессор покинул операционную и стремительно прошел в приемный покой. – Донья Марьяна, пора просыпаться. Проснитесь, пожалуйста…
… – Проснитесь, пожалуйста, – медсестра трясла Марьяну за плечо. – Вы можете пройти к мужу в блок, место номер тринадцать.
– Операция уже закончилась? – удивилась Марьяна. – Так быстро!
– Какая операция? – удивилась в свою очередь толстушка-медсестра, – мы ведь только провели общее обследование. Доктор Баньос хочет поговорить с Вами, но сначала хочет, чтобы Вы повидались с мужем.
– Фух, простите. Мне приснился немного странный сон. Скажите, а у Вас работает профессор Легарра?
– У нас нет никакого Легарры. Но такой доктор есть в Мадриде. Может, Вы хотите кофе или поесть? Я дам Вам талон в наше кафе, это будет бесплатно.
– Нет, спасибо, – Марьяна провела руками по лицу, отгоняя остатки сна. – Проводите меня, пожалуйста.
Увидев Марьяну, Ваня поднял руку в слабом приветствии.
– Думал ли я, простой провинциальный мальчик, – пытаясь выглядеть бодрым, слабым голосом начал муж, – что меня будут выхаживать потомки самого великого врачевателя Маймонида. Он здесь родился. Если выкарабкаюсь, сходим к его памятнику, возложим цветы. Ладно, выкладывай, только без прикрас. Все плохо?
– Не знаю пока! Но если нужно будет делать операцию, будем делать здесь! Это не обсуждается!
– Я не подпишу договор, – тихо, но твердо прошелестел Ваня. – Отдать последнее за неясные перспективы…
– Я подпишу, – перебила Марьяна! – Напишем, что ты был в бессознательном состоянии. С доктором Баньосом я договорюсь.
– Кажется, прозвучала моя фамилия, – произнесли по-английски и за занавеску вошел ее обладатель. Ободряюще улыбнулся Марьяне. – Ну, что же – пациента я забираю.
– Все-таки операция? – упавшим голосом пролепетала Марьяна. – Кто будет проводить? Как будут удалять опухоль? Трепанация?
– Проводить буду я, – улыбнулся вновь Баньос. – Трепанация не потребуется, ограничимся промыванием!
– Головного мозга? – растерянно спросили Марьяна и Ваня одновременно.
– Пока ограничимся желудком, – засмеялся Баньос. – Хотя промывание мозга – хорошая фраза, надо будет запомнить. У Вашего мужа пищевое отравление, очень сильная интоксикация, отсюда и такая реакция организма. Кстати, где это Вы так?
Повисла пауза, супруги потрясенно осмысливали услышанное. Ваня как-то прямо на глазах превращался из умирающего лебедя из одноименной балетной постановки в швейковского кадета Биглера, объевшегося линцскими пирожными. Первой опомнилась Марьяна:
– Это у него от излишнего любопытства к национальной испанской кухне. Очень любит паэлью, знаете ли!
– С паэльей нужно быть особенно осторожным, – наставительно сказал Баньос. – Обычно делают заранее, долго держат. Даже в лучших ресторанах. Я бы не рекомендовал. Особенно с морепродуктами. Разве что домашняя.
– Именно что с морепродуктами! Забирайте его, доктор! – Марьяна повернулась к Ване и прошептала: – А с тобой, любитель гастрономии, я разберусь позже!
Дождавшийся «Конкистадор» встретил опоздавших гостей полукруглыми мавританскими арками, тихим журчанием фонтана и раскидистой зеленью патио. Номер, как оказалось, выходил прямо на Мескиту. Марьяна, остановившись у окна, молча смотрела на выжженную солнцем стену мечети. Ваня начал первым:
– Прости, родная, я, конечно, дико виноват. Потеряли почти целый день. Не хотелось отказывать профессору, он все-таки столько сделал, чтобы я получил этот грант. Плюс лично переводил. Я и сам лучше пошел бы на набережную в какую-нибудь
– В том-то и дело, – прервала Марьяна, медленно отлипая от окна, – что «эспето»… Я же видела, что тебе на самом деле хотелось туда. Но ты же каждый раз не можешь упустить случая, чтобы тебя оценили. Ах, профессор, Вы ведь сразу после Лотмана и перед де Соссюром… Какой необычный подход… Только для Вас – лучший ресторан города, здесь бывали капелланы самого короля Филиппа Второго… А эта паэлья готовится по рецептам средневековых конкистадоров… а конкретно вот эта прямо тогда же и сделана… хранили специально для вас… Тебе постоянно нужны внешние подтверждения твоей гениальности… Но это полбеды… Неужели ты не понимаешь, на какую… потертую нить подвешены… наши дни и ночи? Может, не стоит тереть ее об острые края камней, которые бросают в фонтан твоего очередного признания?
Ваня молча поднялся и вышел из номера. Марьяна нашла его в дальнем углу патио. Присела рядом, сделав знак портье. Дождавшись, когда тот принесет кофе и воду, придвинула Ване стакан воды и отхлебнула кофе. С мягкой улыбкой она смотрела на него, пока тот говорил.
– Когда грянула Великая Октябрьская, прабабка сразу поняла, куда подуют вихри враждебные, и окольными путями двинула сначала на Дон, а потом в Крым. Ехала не абы к кому – к своей подруге Нине Берберовой, та уже училась в Донском университете вместе с Ходасевичем. В конце двадцатого Берберовой вдруг приспичило вернуться в Петроград, а прабабуленция ушла с Врангелем в Крым. Работала, между прочим, в пропагандистском отделе ОСВАГ – Осведомительного агентства – под началом другой потрясающей барышни – Ариадны Тырковой. Та была лауреатом Пушкинской премии и верховодила в партии кадетов, пикируясь с Милюковым и поддерживая его оппонентов. Добужинский, модный художник, послушав, как она кроет коллег за нерешительность, записал в дневнике – «У кадетов в ЦК есть один-единственный мужчина – Тыркова». В Крыму их пути разошлись – Тыркова была замужем за английским журналистом и, как британская подданная, спокойно покинула «остров». А у бабули случилась неземная любовь с профессором Санкт-Петербургского университета, им не до теплоходов и пылающих станиц. Помнишь Серафиму Корзухину и приват-доцента Сергея Павловича из Булгаковского «Бега»? Вот это прям как с них списано. Или наоборот – не важно.
А важно, что из разоренного Крыма подались они обратно в Петербург-Петроград-Ленинград, снова остановились у Берберовой. У нас в семье шептались, что именно прабабка с прадедом провожали ее с Ходасевичем в эмиграцию. В тридцать пятом, когда дворян только лишь за происхождение стали гнать из колыбели революции, припомнили предкам моим и это самое происхождение, и работу в ОСВАГЕ, и неудобные заграничные связи. Докатились они чуть ли не до Полярного круга. Прадед сгинул сразу где-то под Кандалакшей, что ли, а вот прабабка и дочка ее, моя бабушка, выжили. Женщины – они ведь вообще сильнее… впрочем, кому я говорю? Бабушка моя, голубая кровь, чтобы прокормить свою мать и братьев, работала откатчицей на шахте за девять тогдашних полновесных советских рублей. Там же и замуж выскочила, за такого же поселенца из петроградских, чудом выжившего. Счастье, впрочем, было недолгим – тот добровольцем ушел на фронт в 42-м и погиб уже в сентябре, за месяц до рождения моего отца. После войны где-то, может, жизнь и налаживалась, а здесь ничего не изменилось. Отец еще мальчиком стал работать на шахте, техникум ему окончить дали, а вот в институт уже не пустили – родословная не та. А он – инженер-самородок, такие решения предлагал, все директора шахт на него молились, когда где авария происходила, личные машины присылали с персональными водителями. Городок – по сути, куча шахтерских поселков, женились и замуж выходили по географическому принципу. Отец был с Парамоновского, а мама, условно говоря, с Гавриловки.
Я себя помню где-то лет с пяти. Жили в бараке, который был переделан из бывших казарм, где лошадей держали. Повсюду шахты, по сути – рудники, справа угольные, слева, подозреваю – урановые. Туалет на улице – раз в месяц приезжала «говновозка», как мы ее называли, выкачивала отходы нашей никчемной деятельности. В погребе нашей «квартиры» зимой вода по колено, угольная печь, которая по моему недосмотру то и дело прогорает. В закутке сидит замерзшая бабуля, читает чудом сохранившиеся французские романы и в наказание за то, что я полдня ее морозил, гоняет меня по французским неправильным глаголам с окончанием на – re и – oir. Родители с работы голодные придут, их кормить надо, она меня готовить учила опять же по французским поваренным книгам. Такой вот дворянско-советский карамболь. Я свое право поступить в университет отрабатывал в доблестном Военно-Морском флоте, повестку вручили одновременно с аттестатом. Когда поступил – перестройка какая-то, вокруг недоросли зеленые, а у меня тоска зеленая. Отец умер, мама в глуши, олигархов или хотя бы бандитов в роду не наблюдается. Пробиваться нужно самому. И начал я все эти шахтерские поселки выбивать из себя, как летом у нас перед казармой выбивали пыль из ковров. Просто жег каленым железом. Все говорят – ему хорошо, у него от рождения память феноменальная, гены, все такое. А я только об одном мечтал – чтобы мне эту память отшибло напрочь, не всю, конечно, вот до университета – чтобы забыть эти казармы, помойку, куда угольную «жужелку» вываливали, сортир этот вонючий и воду под полом. Забыть навсегда, чтобы даже в снах не являлись. Учился как проклятый, поставил себе целью стать профессором, как мой дед. Вернуться… так сказать. Но главное – мечту отца реализовать, который был умнее многих известных мне… нам, то есть… доцентов с кандидатами, а его даже в приемную не пустили. Такой вот путь наверх.