Сергей Горяйнов – Дояркин рейс (страница 29)
– … во время войны?
– Да. Хотя в ней, как мне кажется, не было ничего испанского. И она была просто прям огненно-рыжая. Мы ее так и звали за глаза – «Рыжая». Когда шла по коридорам университета, факультетские мужчины просто падали замертво. Редкая красавица.
– Как и Вы! И тоже рыжая. Возможно, в Вас течет сефардская кровь – среди них было много рыжих. Почему Вы не последовали ее примеру – не было возможности?
– Вы будете смеяться, но, наверное, однажды была. Когда начинался весь этот туризм, в конце девяностых все было в таком… зачаточном состоянии. Мы оплату партнерам возили через границу буквально пачками, наличными. Ваня помогал. Однажды перевозили тысяч двести долларов, а вывозить можно только десять на человека. Вы, хоть и доктор, но не буду рассказывать, из каких мест мы с мужем потом извлекали эти доллары. И вот тогда у меня мелькнула шальная мысль – а может, плюнуть на все и… затеряться?
– Это и сейчас огромные деньги!!!
– Ну да, ну да… Потом, правда, это наваждение прошло. Хотя устроиться можно было неплохо, тогда много кто делал бизнес… таким образом. Наверное, и сейчас еще не поздно… Но… не хочу. Мне важно то, чем я занимаюсь и в каком ритме живу. У нас там, как на горках. Вы их почему-то называете американскими, но они… исключительно русские. А мне необходимо это постоянное ощущение замирания сердца… на виражах. И потом, Вашим… переживаниям это не поможет – я ведь приеду со своим самоваром.
– Самоваром? Простите… что…
– Не обращайте внимания. Непереводимая русская поговорка. Как женщине, мне, не буду врать, приятно слышать Ваши слова… они кружат голову… но моя голова витает в совершенно других облаках!
– Я понимаю. Простите… Но… Вы все равно уезжаете, а я не мог Вам не сказать того, что сказал. Я провожу Вас…
У выезда с подземной парковки уже суетился Ваня, укладывая сумки в багажник машины.
– Надеюсь, ты хорошо прогулялась. Я посмотрел по навигатору – до Толедо всего двести девяносто километров. Домчим за два с копейками по их дорогам. Мне кажется, ты какая-то грустная…
– Не грустная – задумчивая… Прогулки по кордовским улицам располагают… к раздумьям.
В стекло машины постучал портье. Ваня опустил стекло.
– Сеньор, у меня для Вас комплимент. На память о пребывании в Кордове и отеле «Conquistador».
Просунул в салон фирменный пакет.
– Комплимент от отеля?
– Можно и так сказать! Хорошей дороги и до встречи, сеньор.
– Что там? – спросила Марьяна. Ваня заглянул внутрь.
– Какая-то плоская коробка. Упакована в бумагу, перевязана. Наверное, знаменитые кордовские сладости. Потом употребим. Когда закончатся предписания доктора Баньоса.
Старуха сидела у ограды музея Санта-Крус так, словно та была обочиной дороги, лежащей вдали от основных транспортных потоков. Солнце, изгнавшее с площади даже самых отчаянных туристов, заливало пространство каким-то отчаянно-апельсиновым блеском. Однако, единственной защитой торговки и ее самодельного складного лотка была нелепая, с розовыми слонами панама, поля которой уже обросли бахромой. При этом выглядела она настоящей сеньорой, обмахиваясь веером, который покачивался в густом мареве, словно парус старого корабля.
Марьяна, в силу своей отчаянной работы в туризме, любила повторять, что ненавидит людей, особенно всех. Однако старики были раз и навсегда исключены из ее многочисленных экзистенциально-расстрельных списков. На каждом перекрестке любого города любой страны она безошибочного определяла бабушку, нуждающуюся в его безопасном пересечении. Количество денежных купюр, лежащих в Марьянином кошельке перед спуском в подземный переход, уменьшалось в кратном соотношении к его длине. Однажды, на заре своей бизнес-деятельности, она протянула милостыню «побитому шашелью» старичку в замызганном плаще, который забрел в офис. Оказалось, персональный пенсионер пришел покупать путевку в Тайланд, прельстившись на старости лет возможностями эротического туризма. Потом приходил к Марьяне, показывал фотографии с паттайских пляжей. К категории стариков были приравнены и бездомные собаки. Стоило на заправке появиться безродному псу, Ваня обреченно шел покупать хот-дог, долго объясняя продавщицам, что его интересует только сосиска. После чего торжественно вручал колбасное изделие Марьяне, строго следившей за тем, чтобы ни один сосисочный грамм не пролетел мимо благодарной собачьей пасти. Понимая, как будут сейчас развиваться события, Ваня сразу предложил купить у старушки ее смешную панаму:
– Хотя бы не будешь ругать меня за привычку ходить по солнцу без головного убора, – напомнил он. Но Марьяна уже рылась в кучках барахла, разложенного на лотке.
– Возьму лучше вот это, – в апельсиновых лучах поблескивали пластмассовые «жемчужины» дешевой
– Смотри, у него цвет как у толедского камня. Кстати, несостоявшийся художник, – как он называется?
– Цвет бедра испуганной нимфы. Я не шучу. – Ваня тоже увлекся и выудил из какой-то кучки длинное ожерелье из таких же, как на ретикуле, пластмассовых жемчужин. Накинул его поверх палантина, завязал крупным узлом, залюбовался. – Ну вот, была лягушонка в коробчонке, а теперь прынцесса гишпанская. Cuánto cuesta?
Старуха показала растопыренную пятерню. Ваня тихо вздохнул:
– Пятьдесят евро за такое барахло?
Старуха что-то залопотала. Марьяна, обернувшись к мужу, тихо сказала:
– Она говорит, это натуральный шелк. Отдай ей сто евро, я не представляю, как она торчит целыми днями на таком солнце.
Ваня протянул купюру и отчаянно замотал головой, отказываясь от сдачи. Они собрались уже двинуть ко входу в музей, как взгляд Марьяны упал на веер старухи. Она ахнула. Гарды опахала были сработаны не из дешевого пластика, а благородного дерева, отполированного не столько руками, сколько временем. Экран был расписан вручную – жгучая испанская красавица, расположившаяся на отдыхе в патио с веером, бесконечно повторявшем сюжет. Штив в основании явно был отлит из серебра.
– Ну, этот она не продаст, – хмыкнул Ваня. – А если даже уговорить, он по-хорошему пару тысяч должен стоить, ему явно уже лет восемьдесят, а то и сто. Хэнд, не побоюсь этого слова, мэйд! Ладно, пошли… Кстати, ты заметила, что здесь, в Толедо, почти все площади имеют веерообразную форму?
– Oye, cariño, – раздался сзади хриплый голос. Старуха протягивала Марьяне сложенный веер.
– Я не могу… у нас нет столько денег… да и для Вас это, наверное, ценная вещь… память, – от волнения Марьяна мешала русские, испанские и английские слова. Торговка же, надвигаясь на
– Странные какие-то совпадения начинаются, – Ваня оторвался от рекламного буклета, – как будто у нас тур по медицинским заведениям. Музей – бывшая больница, основана орденом госпитальеров. Но самое смешное или загадочное – сама решай – достраивал его архитектор Алонсо де Коваррубиас. Возможно, еще один предок нашего милейшего профессора Мануэля. Только с двумя «р».
– Все логично, – откликнулась Марьяна, – если кто-то строит госпитали, то должен же кто-то поставлять туда пациентов. Даже если они становятся музеями. Дальние потомки, даже однобуквенные – идеальный вариант. Я в археологический отдел не пойду. Чего там у нас с живописью?
– Очень хорошо у нас с живописью – Эль-Греко, Гойя, Рибера, Эскамилья, Коэльо какой-то, по имени Алонсо Санчес. Между прочим, придворный живописец короля Филиппа II. У него здесь отдельная экспозиция, временная, с экспонатами из Прадо. К юбилею. Ты смотри, эти китайцы как горох катятся, невозможно к картинам подойти.
– Это японцы. Их нужно понять и простить! У них короткие отпуска и жесткий график посещения достопримечательностей – за неделю впихивают то, что нормальные люди смотрят месяц. Вон, видишь, камеры работают нон-стоп. Они просто снимают все подряд, не вникая. Потом приезжают домой, там сверяются с программой и, наконец, осознают, где находились.
– Вот что прогресс всепроникающий с человеками делает! Пропусти их, пусть поснимают себе безмятежно! Вон картина освободилась, пойдем насладимся.
– Красавица. Смотри, веер как у меня, деревянный. Ну и жемчуг – почти.
Марьяна повернулась к Ване, сложила старушечий веер в руках, стараясь вытянуть пальцы как на картине, и слегка склонила голову. В зале установилась мертвая тишина. Ваня чуть не задохнулся. Японцы, как по команде, спрятали свои экш-камеры и вытащили откуда-то из-за пазух необъятные «Никоны». Оптика затрещала, как на красной дорожке Каннского фестиваля. Смотрительницы зала с криками «No se puede fotografiar» кинулись к новоявленным папарацци, но тоже остановились, как вкопанные. Марьяна поинтересовалась, что происходит.