Сергей Горяйнов – Чёрная трещина. Ограниченный доступ (страница 5)
БабУшка почувствовал, что реальность умеет менять правила на ходу, а он всё это время играл в старую версию.
– Мура! – крикнул он вслед, и эхо пустого холла разнесло имя, как если бы само пространство откликнулось, смешав надежду с предостережением.
Она оглянулась – взглядом, отменяющим общее пространство. Перед ней был её личный черновик, и посторонних там не ждали.
Он догнал её у дверей.
– Может и не время – а может, потом будем кусать локти, вспоминая упущенный шанс? – его пальцы непроизвольно сжали её запястье.
– Кто знает, почему мы пересеклись именно здесь? Случай? Или… – он запнулся.
Она вырвала руку – будто невидимый маркер провёл черту: коротко и окончательно.
– Я буду ждать, – он опустил глаза. – Завтра, послезавтра. Если уйдёшь сейчас… Нет… Забудь про будущее. Просто кофе. Без ничего. И без расспросов, зачем мы здесь.
Она остановилась. Взгляды столкнулись – вызов, где прошлое, будущее и что-то ещё переплелись в колючий, тревожный жар.
Пространство между ними рухнуло – не от слов, а от внезапного, все отменяющего молчания.
– Кофе. Без сахара. И без расспросов, – через паузу согласилась она.
Пауза была не неловкой. Она была окончательной. В ней что-то щёлкнуло, как курок, который только что взвели. Механизм запустился. Останавливать его было уже поздно. Да и зачем?
Пространство между ними не рухнуло. Оно схлопнулось, стало общим. Олег с мрачным любопытством ждал, что из этого выйдет. Опыт подсказывал – ничего хорошего. Но опыт, как он недавно понял, часто ошибается.
Лишь едва заметная дымка повисла на зеркале за его спиной, словно кто-то старый и равнодушный коснулся его дыханием.
Глава V. Кофе без сахара
Кафе. Столик. Две чашки.
Напряжение копилось, как в помещении, где лучше не делать резких движений: формально – музыка, тепло, звук кофемолки, но расслабляться уже поздно. Каждое случайное касание щёлкало разрядом – слишком личным для случайных людей.
Её взгляд то впивался в него, то уходил в сторону – туда, где принимают решения.
Разрозненные фразы. Неловкие паузы.
И, наконец…
– Куда едем, уважаемый? – заскрипела тормозами потрёпанная Тойота.
Из неё пахло дешёвым освежителем, перегаром и насыщенным вчера – словно его долго выпаривали, пока не осталась одна усталость, а потом разлили по салону вместо воздуха.
Водитель обернулся. В его мутных глазах Олег увидел не вопрос о маршруте, а прайс-лист на человеческие состояния: тоска – триста, одиночество – пятьсот, поездка к чужой женщине – с округлением в большую сторону. Оно смотрело без интереса, но с вечной готовностью принять плату.
– Жукова, – начал БабУшка.
– На Шелепихинскую. Я покажу, – перебила Римма. Тот же твёрдый тон, что был в её рукопожатии.
Она села рядом, её пальцы нашли его ладонь – между ними щёлкнуло, контакт замкнулся: дальше – наверх или вниз, но уже не назад.
Квартира встретила их запахом духов и спрятанной тайны.
Приглушённый свет.
Тени бродили по стенам, обсуждая вечер на наречии, понятном только пыли и забытым под кроватью вещам.
Шорохи не требовали расшифровки – они сами расшифровывали пришедших, занося их в чёрный список или в белый, в зависимости от того, с чем те пришли.
Коньяк. Музыка. Воздух дрожал.
Она двигалась плавно, будто воздух вокруг неё был другой плотности.
Он прикоснулся к ней – и дистанция растворилась. Привычная внутренняя оборона дала сбой, растворившись в её текучести. Каждое прикосновение было небольшим смещением гравитации.
Её ответ был осязаемым. Кожа под ладонью отзывалась точным откликом, сотканным из мурашек и почти невесомой податливости.
Дыхание сплелось в нервный узел. Мысли отключились, уступив доисторическому импульсу. Это был не танец – обмен состояниями.
– Слишком быстро, – голос стал твёрдым. Отрезвляющим.
Она отстранилась, словно вспомнила что-то важнее желания:
– Поздно уже. Можешь остаться… на одну ночь. На диване. А завтра – обратно, на Жукова…
Слова вернули его в реальность, где диван – гарантия, а не портал.
В свете торшера он заметил: граница между близостью и отчуждением – тоньше взгляда. Один неверный жест – и она рассыплется. Без шума.
Утром – кофе. Без сахара – как договаривались. Без обсуждений вчерашнего.
Она говорила о погоде, о том, что лифт снова заедает между этажами. Слова текли ровно, как черновик, который вовремя удалили.
Он ловил себя на том, что ищет в её лице ошибку. Сбой в мимике.
– Ну… удачи, – сказала она, уже надевая куртку.
Он вышел первым. Дверь закрылась мягко, без хлопка – как будто не хотела привлекать внимание.
И уже в кабине лифта, его настигло понимание: вчера в этой квартире осталась его другая версия. И она бродит там среди теней – и уходить не собирается.
Официально он продержался сутки, но внутренний таймер отсчитал неделю. Он позвонил в полдень, чувствуя себя опаздывающим на собственную жизнь.
– Римма, столько дней прошло, а мы ещё…
– Ты вчера только ушёл, – в её голосе слышалось, что она смотрит на часы, решая, какую реальность дать ему сегодня.
– Я… – он сбился, взглянул на циферблат и почувствовал, как время, это старое животное, усмехнулось ему в спину.
– Вечером. Адрес знаешь, – она отключилась, оставив в трубке молчание, холодное, как вчерашний кофе.
Москва, этот иллюзионист, продолжала свой карнавал. Где-то хлопало шампанское, лениво моросил дождь, смывая чужие грехи.
В Олеге что-то щёлкнуло. Без звука. Мысленно он снова стоял у её двери, и дежавю било по вискам: та же щель под дверью, тот же запах из коридора, те же три секунды молчания перед её ответом.
Сегодня время сломалось: то прикидывалось умирающим, то бодро подпрыгивало. Швейцарские часы бы расплавились от такого напряжения, но советские, тянули секунды со спокойствием чиновника, пережившего три реформы.
Где-то между шестью и бесконечностью время прищурилось – знало, что весь вечер пойдёт на перекос.
– Пора, – выдохнул он, сбрасывая нетерпение, как тяжёлый рюкзак.
Стрелки тикали с лёгким ехидством, отсчитывая остатки его иллюзий.
И в этот момент Олег понял: город и время – не враги. Они – зрители. Ты играешь в чужую игру, где исход известен только им. Осталось дождаться финала. Он уже знал, что будет дальше – и всё равно шёл. Как заведённый.
Дверь.
Звонок.
Глаза.
Она налила ему кофе – снова без сахара, как в первый раз, как всегда. Он понял, что это не привычка – это ритуал стирания. Каждая встреча начиналась и заканчивалась одинаковой горечью.
Слова оказались лишними.
Потолок плыл, тени менялись местами – у них были свои планы на вечер. Прикосновения оставляли в сознании крошечные ожоги, и его уверенность в собственной мужественности беззвучно стекала – капля за каплей.
К полуночи коньяк выполнил свою часть договора. И снова Stop.