Сергей Горбунов – Здравствуйте, а Коля выйдет? Роман о приключениях и любви в эпоху больших перемен (страница 2)

Если меня спросят, где я хотел бы провести детство и хотел ли поменять что-то в прошлом, размышлять перед ответом долго не стану. Да, это не хлебосольное советское время, где вожатые «Артека» откармливают киевскими котлетами, а родители румяные и уверенные в том, что будет завтра. Это и не та спокойная заводь нефтяного государственного капитализма, которая стала лейтмотивом десятых – двадцатых годов нового века. Умные мужчины и женщины долго будут вспоминать это время как причину демографической ямы, с сумасшедшей наркоманией, начинавшей поднимать голову эпидемией СПИДа и молодыми институтами хромого, многострадального общества.

СТАРИКИ У ПОДЪЕЗДОВ ПРОРОЧИЛИ НАМ СУДЬБУ ПОТЕРЯННОГО ПОКОЛЕНИЯ И РАСПЕКАЛИ ПО ПОВОДУ И БЕЗ, А МЫ ВЕРИЛИ, ВЕДЬ СТАРИКАМ ПРИНЯТО ВЕРИТЬ. НИКТО НЕ ГОВОРИЛ, ЧТО И ОНИ СЕГОДНЯ НЕСИЛЬНО ПОНИМАЮТ ПРО ЗАВТРА.

Как бы громко, задорно ни орал на записи только что почивший Цой о переменах, те наступали очень болезненно и вовсе не так, как ожидалось. Родители, с их классическим инженерным высшим образованием, с пятерками за историю КПСС в зачетках, тихо сходили с ума от осознания, что на пару талонов и продовольственные квитки из заводской столовой семье придется жить очередной месяц.

В НОЯБРЕ ЗАВОДСКАЯ БУХГАЛТЕР ВЫДАЛА МАМЕ ЗАРПЛАТУ ЖИВЫМИ ГУСЯМИ. МЫ ПОСАДИЛИ ИХ ПЛАВАТЬ В МАЛЕНЬКОЙ ЧУГУННОЙ ВАННЕ. А ОНИ ГАДИЛИ И НЕ ПОНИМАЛИ, ОТЧЕГО В ГЛАЗАХ ГЛЯДЯЩЕГО НА НИХ ОТЦА СТОЛЬКО ТОСКИ.

Летом отключали воду, и папа, уставший после смены в коксовом цеху, целый час сидел у тазика с кипятильником, чтобы влезть туда голышом и, намыливая мочалку, смотреть на серый кафель на стенах и змеевик с присохшими носками. Это даже роднило его с гусями, с той лишь разницей, что ему приходилось оплачивать «коммуналку», а в шесть утра проклятое Радио России начинало гимном молодой страны будить на работу, впрягая в длинную тугую лямку бурлака.

СПАСИБО ВАМ, ПАПЫ И МАМЫ. ОДНОМУ БОГУ ИЗВЕСТНО, ГДЕ ВЫ БРАЛИ СИЛЫ СТРОИТЬ НАШЕ ДЕТСТВО.

Дураки скажут, что поколение девяностых – потерянное. Нет, мы не потерянное поколение. Мы поколение, которое взрастили наши родители, обесценив и потеряв свою молодость.

Чаще всего в воспоминаниях я возвращаюсь в не очень-то жаркое лето 1997 года. Семья наша переезжала. Копеек с завода, на котором работал еще дед, нам больше не хватало, и отец добился перевода на моторный завод в другом регионе. Он собрал по окрестным магазинам картонные коробки, и, упаковав книги и посуду, мы продали квартиру. Затем и мою любимую дачу, с грядками клубники и кустами крыжовника. Мама плакала. Она говорила, что годами удобряла там землю и белила деревья. Но я думаю, она плакала потому, что там совсем несмышлеными ляльками загорали мы с братом, а она, молодая и счастливая, встречала свою новую семейную жизнь.

Родители уехали раньше обустраивать новое место, встречать вещи. Папу уже ждали в отделе кадров. Мне же в ателье «Улыбка» заказали новые брюки, деньги заплатили, а еще предстояло забрать папку с чеками из БТИ[2] и затем, под надзором проводника, на верхней плацкартной полке в одиночестве провести сутки.

Сейчас я думаю, что вряд ли усадил бы своего ребенка ехать одного в поезде, тогда же выбора особого не было, да и дискуссий на эту тему никто разводить не стал.

Мы много ездили на поездах – вся страна много ездила на поездах. В семье не было автомобиля. Владельцев автомобилей в ясный день можно было без проблем перечесть по пальцам, на дорогах не случалось толкотни, а крутость и дороговизна машины оценивались исключительно верхней границей циферблата спидометра. Машина, даже не дорогая, являлась статусом, признаком хорошего заработка.

– Если у человека есть иномарка, он, скорее всего, бандит! – говорил Саня Проснев, мой друг из второго подъезда.

Словом, ездили мы всей семьей на поездах. Старый добрый плацкартный вагон, где титан с кипятком у входа и попутчики, совершенно случайно подобранные. Удивительная штука: как бы судьба ни распределяла людей по вагону, никогда не доставались мне плохие соседи. Так случилось и в этот раз.

Бабушка, всучив рюкзак и пакет, передала меня проводнику и, поцеловав в лоб, ушла с перрона.

– Здорово, боец! С тобой, выходит, поедем? – В купе сидели трое парней в камуфляже. Не просто военные – десантники. – Проходи, пацан, мы не обидим.

Я засунул руки в карманы и робко прижал зад к сиденью. Страшно было ехать одному. А вдруг проспишь, и высадят тебя на полустанке в лесу. Могут еще цыгане пристать, думал я, денег у меня, конечно, немного, но ведь они в рабство заберут, будешь на вокзале Буланову петь, а мелочь им отдавать, так Саня говорил.

Теперь вот еще военные. Интересно, у них есть оружие?

Поезд, собравшись с мыслями, толкнулся, и серый осенний вокзал, тетушки-торговки и электронный циферблат потянулись вправо.

– Ну чё, теперь можно? Медведь, дай-ка там.

Самый рослый, со шрамом под глазом, Диман, потянулся за спортивной сумкой. Медведь, его лучший друг, тряхнул ногой, и незашнурованный берец улетел под стол. Он наступил на рундук[3], ловко привстал и дернул с третьей полки сумку.

– Мадам, нам чайку, если можно! – крикнул в коридор Медведь, присаживаясь обратно.

– Тронуться не успели, чайку ему! Дай хоть билеты проверю, мне до чайка еще полчаса! – отозвалась с головы вагона проводница.

– Ну, минут двадцать у нас точно есть!

Медведь потянул молнию на сумке, и откидной стол начал преображаться. На него упали: ароматный сверток фольги, пакетик с яйцами, полбуханки хлеба, желтый кругляш из яйца «Киндер-сюрприз», наполненный солью. И одноразовые пластиковые стаканчики.

– Давай-ка, малой, как тебя, кстати, зовут? Разворачивай курицу, а мы серьезными вещами займемся. – И Диман выудил из-под стола прозрачную пластиковую бутылку из-под лимонада, но без этикеток.

– Меня зовут Коля. – Я с опаской посмотрел в эти прокопченные кострами загорелые лица. – Бабушка тут тоже положила картошку и пирог.

Десантники меня как будто уже и не слушали. Медведь, Диман и третий парень распределяли жидкость.

– Ты лимонад будешь? Давай налетай.

Так началась моя дорога.

Эти трое, огромные как глыбы, в затертых штанах цвета хаки, достались мне неожиданно – и так же неожиданно ураганом пронеслась вся поездка. Они рассказывали байки, громко смеялись и выходили покурить в тамбур. Почему у них такие клички, думал я. («Не клички, малой, а погоняла! Клички у собак!») Я не знаю; не уверен, что они и сами помнили, отчего так называли друг друга.

Но поезд отстукивал часы, а мы вчетвером покачивались в такт этому стуку. За окном стал моросить дождь, и струйки потекли по стеклу квадратного окна параллельно земле и проводам. Уже не снег – и то хорошо. Поезд проходил брошенные деревни, серые, с черными домами, с выпавшими ставнями и стальными антеннами на длинных жердях. Пролетали перроны с торговцами, развалы жирных шпал и железнодорожники в оранжевых жилетах с масляными пятнами.

Сижу и жую, размышлял я, а время несет меня от моего любимого двора, где Саня Проснев сейчас, наверное, пинает мяч в стену. Я уезжаю от любимой дачи, где клубника в этом году созреет без меня и некому будет мастерить чучело от ворон. Новые хозяева ведь не знают, какие они у нас наглые. Сосед-пенсионер дядя Аркадий теперь один сидит на крыльце своей одноэтажной избушки, потягивая иван-чай, а старый седой Кубик храпит у ног.

КАК СТРАШНО ПОДНИМАТЬСЯ В ВАГОН БЕЗ РОДИТЕЛЕЙ, ДУМАЛ Я; НАВЕРНОЕ, БАБУШКА ПЛАКАЛА, ПОЭТОМУ И УШЛА ТАК СКОРО С ПЕРРОНА, ПОЭТОМУ И ДОЖДЬ ИДЕТ – ДОМА ВЕДЬ НЕТ БОЛЬШЕ МЕНЯ И МОЕГО МЛАДШЕГО БРАТА, К ЧЕМУ ТАМ ХОРОШАЯ ПОГОДА.

А эти три коротко стриженных, словно вырубленных из куска горной породы парня похлопывали меня по плечу огромными ручищами и пододвигали курицу и лимонад. В какой-то момент, чтобы слезы не покатились по лицу, я попытался считать ржавые товарные вагоны и цистерны встречных поездов, но скоро голова закружилась, и счет потерялся.

– Бабка, а как ты на стрельбах уснул? Ну?

Бабка, третий десантник, долго смеялся.

С боковушки к нам подсел дед, у него оказались карты. В дурака я уже умел играть, и довольно неплохо. Чего тут не уметь – король бьет валета, валет сильнее десятки. Если козырь был крести, моя бабушка говорила: «Дураки на месте» – и смеялась, глядя на меня. Самое крутое – это две шестерки в конце оставить и в свой ход их открыть, оставить сопернику «на погоны».

Мы стали играть. Диман и Медведь разделись до тельняшек. Вагон наполнился теплом, стал слышен гомон, который, как старый транзистор сквозь помехи, пробивает себе громкость, рассеиваясь по разным частям пространства. Кто-то перелистывал кроссворды, поплевывая на пальцы, кто-то шаркал тапками в туалет, проводница гремела ложками.

– А ты, Колек, у нас игрок что надо, – прошамкал дед.

– У нас все во дворе играют. – Я гордо держал веер, стараясь не отворачивать рубашки.

БАБКА НЕ ЗАБЫВАЛ НАЛИВАТЬ, И ДЕСАНТНИКИ НЕСЛИСЬ В УВОЛЬНЕНИЕ С ТОЙ ЖЕ СКОРОСТЬЮ, С КОТОРОЙ Я НЕССЯ В НОВУЮ ЖИЗНЬ.

Позже, спустя много лет, я услышал, что какими бы случайными вам ни казались люди в соседних креслах кинозала, они не случайны. Они отражение нас самих, ответ на наши чаяния, доброта, которую заслужили, раздражение, которое несем в мир. В плацкартных вагонах поездов дальнего следования это волшебство работает с утроенной силой. Много раз я проверял это правило.