Сергей Германский – Хроноскоп (страница 8)
Рыков был рационалистом. Но он также был следователем. А следователь обязан рассматривать все версии – даже те, от которых хочется отмахнуться. Особенно те, от которых хочется отмахнуться.
Он достал чистый лист бумаги. Написал сверху: «ДЕЛО №» – и остановился. Номера не было. Дела – формально – тоже. Анонимная информация, неподтверждённый источник, нет заявления, нет потерпевшего. По букве закона – нечего расследовать.
Рыков зачеркнул «ДЕЛО №» и написал вместо этого одно слово:
«КТО?»
Подчеркнул. Убрал лист в ящик.
Потом выключил свет и поехал домой. Наташа встретила его ужином – котлеты, пюре, салат. Сын Мишка показал рисунок: танк стреляет по дракону. «Пап, как думаешь, кто победит?» – «Зависит от калибра», – ответил Рыков.
Ночью, когда Наташа уснула, он лежал в темноте и смотрел в потолок.
14:32.
До минуты. До рубля.
Кто-то в этом городе знал то, что знать невозможно. И этот кто-то решил поделиться знанием с ним – майором Рыковым, рядовым следователем Следственного комитета.
Почему – с ним?
Этот вопрос не давал уснуть до четырёх утра. А в четыре утра – по какой-то иронии, которую Рыков оценил бы, если бы знал, – в подвале МИФИ пятеро человек смотрели на монитор, показывающий 100-процентную квантовую корреляцию между настоящим и будущим, и пили армянский коньяк из стопок, не предназначенных для лаборатории стоимостью в несколько миллионов рублей.
Мир менялся.
Мир ещё не знал об этом.
Но четырнадцать тысяч триста двадцать рублей – нет, четыре миллиона триста двадцать тысяч, – прошедшие через банк «Евразия» в 14:32, были первой трещиной. Маленькой. Незаметной. Такой, какие появляются на плотинах за месяц до того, как плотину сносит к чёрту.
Артём не знал о Рыкове. Рыков не знал об Артёме. Два человека, два мира – наука и закон, подвал и кабинет, кот Бозон и кот Палласа. Между ними – двенадцать километров московских пробок и одна тайна, которая, как запутанная частица, существовала одновременно в обоих местах.
Пока – одновременно.
Скоро – во всех временах сразу.
Глава 3. Окно в никуда
Три недели спустя лаборатория в подвале корпуса «К» напоминала логово безумного учёного из фильма категории «Б» – с той разницей, что безумных учёных было пятеро, и фильм был категории «А», просто никто в мире об этом пока не знал.
Ирина перестроила детекторную систему дважды. Первый вариант давал когерентность до ста двадцати секунд, что было прорывом, но Дина, посмотрев на графики декогеренции, сказала: «Можно лучше» – с интонацией человека, оценивающего чужой код и нашедшего в нём восемнадцать ошибок. Второй вариант, с криогенным охлаждением канала и системой динамической стабилизации когерентности, которую Дина написала за четыре ночи без сна, дал результат, от которого у Штерна остановились часы.
Часы, разумеется, не остановились – «Полёт» 1978 года выпуска пережил распад СССР, дефолт и три ремонта часовой мастерской на Покровке и не собирался останавливаться из-за какого-то научного открытия. Но Штерн перестал барабанить пальцами. Для тех, кто его знал, это было эквивалентом обморока.
Темпоральное окно: четыре минуты двадцать секунд. Стабильная корреляция с квантовыми состояниями частиц, существующих на четыре минуты двадцать секунд в прошлом или в будущем. Не предположительно. Не теоретически. Экспериментально, воспроизводимо, с точностью 96,7%.
– Четыре минуты, – сказал Штерн и сел. – В восемьдесят девятом мы получили шесть микросекунд и были счастливы. Вы получили четыре минуты за три недели.
– Технологии, – пожала плечами Ирина, как будто четырёхминутное окно во времени было не более удивительным, чем новая модель паяльника, – технически можно увеличить окно намного больше, чем я уже занимаюсь. Хотя нейросеть Дины успешно компенсирует снижение корреляции, но одно другому не помеха.
– Что дальше? – спросил Максим.
Дальше – было самым интересным вопросом. Потому что до сих пор «окно во времени» представляло собой столбцы цифр на мониторе: спины, поляризации, фазы, амплитуды. Данные, которые подтверждали теорию, но не имели никакого практического смысла. Знать, что фотон через четыре минуты будет иметь вертикальную поляризацию – замечательно. Но это всё равно что подглядывать в замочную скважину и видеть только цвет стены: формально – заглянул, фактически – ничего не узнал.
Штерн заговорил о «восстановлении информации из квантовых флуктуаций», и Артём сразу понял, что профессор думал об этом не три недели, а тридцать пять лет. Формулировки были слишком гладкими, слишком отточенными – так говорят о вещах, которые переваривали десятилетиями, пробуя на вкус каждое слово.
Суть была такова. Запутанные частицы в «целевом» времени – прошлом или будущем – не существовали в вакууме. Они взаимодействовали с окружающей средой: с воздухом, со светом, с электромагнитными полями, с тепловым излучением объектов, с гравитацией стен, пола, мебели, людей. Каждое взаимодействие оставляло след в квантовом состоянии частицы – ничтожный, на уровне отдельных квантовых чисел, но – след.
– Представьте, – говорил Штерн, расхаживая по лаборатории (три шага туда, три обратно, маятник с седой головой), – что вы бросили камень в пруд. Волны разошлись, камень утонул. Через час поверхность пруда – гладкая. Но если бы у вас был достаточно чувствительный инструмент, вы бы обнаружили, что молекулы воды всё ещё «помнят» волну. Информация не исчезает – она размазывается. Рассеивается. Но – сохраняется.
– Голографический принцип, – кивнула Дина.
– Шире. Квантовая декогеренция – не потеря информации. Это перемешивание. Как колоду карт: порядок карт изменился, но все карты на месте. Если вы знаете алгоритм перемешивания – вы можете восстановить исходный порядок.
Артём начал понимать.
– Вы хотите восстановить информацию о макроскопическом окружении по квантовым флуктуациям запутанных частиц?
– Именно.
– Это… – Артём подбирал слово, – амбициозно.
– Это невозможно, – сказал Штерн. – При ручной обработке. Но у нас есть Дина.
Все посмотрели на Дину. Дина посмотрела на всех. Её лицо, как обычно, не выражало ничего – каменная маска, за которой, предположительно, работал один из лучших мозгов в области машинного обучения в Восточной Европе.
– Вы хотите, чтобы я научила нейросеть восстанавливать трёхмерную среду по квантовым флуктуациям вакуума, – сказала она.
– Да.
– Из данных, которые представляют собой статистический шум стомиллиардного порядка.
– Да.
– С нулевой обучающей выборкой, потому что никто в истории этого не делал.
– Совершенно верно.
Пауза. Дина моргнула – один раз, медленно, как сова.
– Дайте мне неделю, – сказала она.
Дина не спала неделю. Это не преувеличение и не метафора – Артём позже проверил по журналу доступа в лабораторию: Карцева входила в 8:00 понедельника и вышла в 4:17 воскресенья. Сто сорок часов. Она ела – коллеги подсовывали еду, которую она поглощала, не глядя, как автомат: шоколадные батончики, бутерброды, один раз – холодную пиццу, которую Максим привёз из «Додо» и оставил на столе рядом с клавиатурой. Пицца исчезла за двадцать минут. Коробка – нет. Дина использовала её как подставку для второго монитора.
Она писала нейросеть. Не с нуля – за основу взяла собственную архитектуру, разработанную для квантовых вычислений, – но модификация была настолько радикальной, что от оригинала осталось примерно столько же, сколько от динозавра в курице: формально – родственники, практически – разные виды.
Идея была одновременно безумной и элегантной. Нейросеть получала на вход «сырые» квантовые данные – состояния запутанных частиц в «целевом» времени, со всеми флуктуациями, наведёнными взаимодействием с окружающей средой. Сеть должна была найти паттерны в этих флуктуациях – паттерны, соответствующие физическим объектам: стенам, полу, предметам, людям. И восстановить из них – изображение.
Проблема: никакой обучающей выборки. Нейросеть нельзя «научить» на примерах, потому что примеров не существует – никто раньше не восстанавливал изображения из квантовых флуктуаций. Дина решила задачу иначе: она создала генеративную модель, которая «выдумывала» возможные окружения и сравнивала их предсказанные квантовые следы с реальными данными. По сути – нейросеть угадывала, что могло вызвать такой паттерн, и перебирала варианты со скоростью миллиардов итераций в секунду, постепенно сужая круг.
Это было похоже на то, как слепой скульптор лепит лицо по голосу: невозможно, абсурдно, но если скульптор – гений и у него достаточно глины…
В среду Дина позвала Артёма.
– Смотри, – сказала она.
На мониторе было… нечто. Серое, мутное, с размытыми контурами – как фотография, сделанная через запотевшее стекло в тумане во время землетрясения. Артём прищурился. Различил вертикальные линии – может быть, стены? Горизонтальную плоскость – пол? Тёмное пятно слева – предмет? Или тень? Или артефакт?
– Что я вижу? – спросил он.
– Нашу лабораторию. Два часа назад.
Артём посмотрел на изображение снова. Если очень постараться – если знать, что ищешь, – можно было угадать очертания оптического стола. Может быть. Или это был шкаф. Или буфет. Или кит.
– Дина, это выглядит как результат УЗИ моей бабушки.
– Твоя бабушка – пионер путешествий во времени. Поздравляю. Нейросеть обучается. Каждый час разрешение улучшается. К воскресенью будет лучше.