Сергей Германский – Хроноскоп (страница 5)

Артём выпил коньяк. Он поверил. Штерн был прав – чёрт его побери, он был прав. Если бы кто-нибудь четыре года назад показал ему тетрадь с теорией темпоральной запутанности, он бы вежливо (да, вежливо) предложил автору обратиться к психиатру. Но он нашёл шум сам. Три недели проверял, ползал с мультиметром, стучался головой о стальные рамы. И не нашёл объяснения. И только тогда – тогда! – готов был принять невозможное.

– Я вас ненавижу, Лев Маркович, – сказал Артём.

– Я знаю, – ответил Штерн. – Это пройдёт. А теперь давайте поговорим о контрольном эксперименте.

Контрольный эксперимент был элегантен в своей простоте – как все великие эксперименты. Как маятник Фуко. Как двойная щель. Как яблоко Ньютона, которое, скорее всего, не падало, но если бы падало – было бы элегантным.

Идея Штерна: если источник Артёма действительно генерирует темпорально запутанные фотоны, то можно создать пару, измерить поляризацию одного фотона сейчас – и предсказать результат измерения второго фотона, которое будет проведено через заданный интервал времени. Не вычислить, не угадать – предсказать, на основании квантовой корреляции.

– Ключевое слово – «заданный интервал», – подчёркивал Штерн. – Мы должны контролировать глубину темпоральной связи. Сначала – микросекунды. Потом – миллисекунды. Потом – если источник позволит – секунды.

– Секунды? – переспросил Артём. – Лев Маркович, если мы получим темпоральную корреляцию хотя бы в одну секунду…

– То это будет означать, что мы заглядываем в будущее на одну секунду.

Он произнёс это обыденно, как если бы говорил о погоде. «Завтра дождь». «Мы заглядываем в будущее на одну секунду». Одинаковая интонация. Артём подумал, что, возможно, тридцать пять лет жизни с этой тайной сделали Штерна невосприимчивым к её масштабу. Или, наоборот, научили скрывать масштаб за интонацией.

– Нам нужны люди, – сказал Артём.

– Нет.

– Лев Маркович, я не могу модифицировать установку в одиночку. Детекторная система требует перенастройки, нужен новый модуль временной синхронизации, нужна обработка данных, которая мне не по зубам. Мне нужна Дина – для вычислений. И Ирина – для аппаратной части.

Штерн поджал губы. Он не любил расширять круг посвящённых. Каждый новый человек – это новая переменная, новая вероятность утечки, нового предательства. Он знал это лучше, чем кто-либо: в 1989-м их было пятеро, и этого оказалось достаточно, чтобы информация утекла наверх за две недели.

– Карцева, – сказал он наконец, взвешивая имя, как аптекарь взвешивает яд. – Она… необщительна. Это плюс. Необщительные люди хранят секреты лучше общительных – им просто не с кем ими делиться. Лазарева – надёжна. Военная жена. Привыкла к секретности.

– Значит – да?

– Значит – да. Но больше никого, Артём. Ни одного человека.

Артём кивнул. Он не знал тогда – не мог знать, – что через четыре дня это обещание будет нарушено. И нарушит его не он.

Дину Карцеву Артём нашёл там, где обычно: в серверной, в кресле-мешке, с ноутбуком на коленях и наушниками на голове. Серверная МИФИ – маленькая комната на втором этаже корпуса «Б», набитая стойками, гудящая вентиляторами, тёплая, как материнская утроба. Дина проводила здесь по четырнадцать часов в сутки. Коллеги считали её «странной». Студенты – «жуткой». Артём – гениальной, что, в общем-то, подразумевало и первое, и второе.

Ей было двадцать девять. Худая, бледная (загар и серверная – понятия несовместимые), с короткой стрижкой, которая выглядела так, будто Дина стриглась сама, в темноте, кухонными ножницами, не глядя в зеркало. Возможно, так оно и было. Она носила одни и те же чёрные джинсы и футболку с надписью «There's no place like 127.0.0.1» – айтишная шутка, которую понимали процентов десять сотрудников МИФИ, и это вполне устраивало Дину, потому что остальные девяносто процентов её не интересовали.

Её специальность была на стыке квантовых вычислений и машинного обучения – область настолько узкая, что на всю Россию набралось бы, может быть, человек двадцать, способных понять её диссертацию. Артём был одним из них. Штерн – вторым. Третьим, вероятно, был кто-нибудь в Сколтехе, но Дина в Сколтех не ходила – там «слишком много людей и слишком мало серверов».

Артём снял с неё наушник. Дина дёрнулась, посмотрела на него снизу вверх – глаза тёмные, большие, с тем выражением хронического недосыпа, которое придаёт лицу сходство с совой, – и сказала:

– Я занята.

– Я знаю. У меня есть кое-что поинтереснее.

– Поинтереснее, чем оптимизация квантового алгоритма Шора для трёхсот кубитов?

– Значительно.

Дина посмотрела на него с подозрением. Артём не был склонен к преувеличениям – это она знала. За три года совместной работы он ни разу не назвал свои результаты «прорывом», «революцией» или «переворотом» – словами, которые физики используют так же инфляционно, как экономисты слово «кризис». Если Артём говорил «поинтереснее» – значит, было поинтереснее.

– Говори.

– Не здесь. В лаборатории. И – Дина. Это серьёзно. Серьёзнее, чем всё, чем ты занималась.

Пауза.

– Серьёзнее трёхсот кубитов?

– Дина.

Она закрыла ноутбук.

Ирину Лазареву Артём нашёл в мастерской – подвальное помещение рядом с его лабораторией, забитое осциллографами, паяльными станциями и деталями вакуумных систем. Ирина была там, где была всегда: за верстаком, с паяльником в руке, в защитных очках, которые делали её похожей на стрекозу.

Ей было сорок. Военная выправка – не метафора: муж был вертолётчиком, подполковником ВКС, и за пятнадцать лет брака Ирина перенимала его привычки, как перенимают акцент. Она держала спину прямо. Говорила коротко. Не жаловалась. Не сплетничала. Не опаздывала. Коллеги-мужчины её уважали и слегка побаивались – не потому, что она была грубой (она не была), а потому, что в её спокойствии чувствовалась сталь, которую лучше не пробовать на прочность.

Мужа не было уже два года. Сирия. Вертолёт Ми-28. Официальная формулировка – «боевые потери при выполнении задания». Ирина получила орден за мужа, сложила его в шкатулку и ни разу не доставала. У неё двое детей – Даша, двенадцать, и Миша, девять. Она работала в МИФИ, чтобы быть рядом с ними – институт был в десяти минутах от дома.

Артём рассказал ей минимум: есть экспериментальная установка, нужна серьёзная модификация, детали – только лично, подписка о неразглашении, работа по ночам.

Ирина сняла очки. Посмотрела на него.

– Артём, – сказала она ровно, – если ты предлагаешь мне работу по ночам, значит, дело либо незаконное, либо настолько важное, что его нельзя делать днём. Какой вариант?

– Второй. Определённо второй.

– Штерн в курсе?

– Штерн – инициатор.

Ирина помолчала. Потом кивнула.

– Когда начинаем?

Вот за это Артём её ценил. Ни одного лишнего вопроса. Ни одного колебания. Ирина Лазарева принимала решения, как её покойный муж принимал курс: раз, и точка.

Первую ночь они провели в лаборатории втроём – Артём, Дина и Ирина. Штерн, которому здоровье не позволяло бодрствовать до рассвета, оставил подробные инструкции и уехал домой. Артём рассказал женщинам всё: тетрадь, теорию, шум, темпоральную корреляцию.

Дина слушала молча. Её лицо не выражало ничего – это была её суперспособность: полное отсутствие мимической реакции на информацию любой степени безумия. Артём не знал, что происходит у неё внутри, – впрочем, этого не знал никто, включая, возможно, саму Дину.

– Покажи данные, – сказала она, когда он закончил.

Он показал. Дина смотрела на графики семь минут, не произнося ни слова. Потом сказала:

– Временной сдвиг в корреляции – 3,7 микросекунды. Стабильный. Это не артефакт.

– Ты уверена?

– Артём, я написала систему шумоподавления для квантового компьютера Росатома. Я отличаю артефакт от сигнала, как ты отличаешь кота от собаки.

– Бозон обидится.

– Бозон – кот. Он обидится в любом случае.

Ирина, изучавшая тем временем аппаратную часть, подняла голову от осциллографа:

– Если я правильно понимаю, вам нужна детекторная система, способная разрешать интервалы порядка наносекунд с привязкой к абсолютному времени. И модуль управления задержкой – чтобы выбирать момент второго измерения.

– Именно.

– Это возможно. Мне нужны две недели, быстродействующий FPGA-контроллер и нормальный паяльник. Этот, – она кивнула на институтский, – годится только для лужения кастрюль.

К четырём утра они составили план работ. Дина уехала в свою серверную – спать в кресле-мешке (она, кажется, вообще не имела квартиры; по крайней мере, Артём ни разу не слышал, чтобы она упоминала что-то похожее на дом). Ирина уехала к детям. Артём остался в лаборатории, проверяя установку, – и именно тогда всё пошло не по плану.

В 4:23 дверь лаборатории открылась.

Артём был уверен, что запер. Абсолютно уверен. Но дверь открылась, и в проёме стоял Максим Горелов с двумя стаканами кофе из автомата (один – свой, второй – не ясно для кого, возможно, про запас; Максим всегда имел что-нибудь про запас) и выражением человека, заставшего соседа за перестановкой мебели в три часа ночи.

– Привет, – сказал Максим.

– Как ты вошёл? – спросил Артём, и голос его прозвучал резче, чем хотелось.

– Дверь была открыта.

– Нет.

– Ну, скажем так: замок – не самая сильная сторона этой двери. Я физик, Артём, а не медвежатник, но в данном случае разница невелика. Я дёрнул ручку. Она поддалась. Моя совесть чиста. Почти.