Сергей Германский – Хроноскоп (страница 4)

– Мы были первыми, – сказал Штерн без хвастовства, как констатацию. – Не в мире – Белл опередил всех. Но в Союзе – первыми. Нам дали лабораторию, потому что кто-то наверху прочитал статью о «телепортации информации через запутанные состояния» и решил, что это может быть полезно для связи. Военной связи, разумеется. Других в Советском Союзе не было.

Группа работала два года. Генерировали запутанные пары, изучали корреляции, писали отчёты. Рутина. И однажды – точно так же, как у Артёма, – в данных появился шум.

– Только мы не были так терпеливы, как вы, – Штерн слабо улыбнулся. – Мой коллега, Виталий Кравцов, блестящий теоретик, посмотрел на этот шум и за одну ночь написал модель. Я проверял её три месяца. Она была безупречна.

Модель – та самая, что описана в тетради. Темпоральная запутанность. Корреляция квантовых состояний не в пространстве, а во времени. Частица, запутанная с собственным будущим (или прошлым) состоянием.

– Недоставало ключевой формулы, и, это кажется чем-то из разряда «приснилась таблица химических элементов», я проснулся однажды в четыре утра с готовым решением, – полностью сформированным, как будто кто-то написал его на доске, пока я спал. За тридцать лет я так и не понял, откуда оно взялось. Мой мозг не мог это породить – уравнение использовало математический аппарат, которого я не знал на тот момент. Я выучил его потом, чтобы понять собственную формулу.

– Физически это означает следующее, – Штерн перешёл в лекторский режим, и голос его стал ровным, чеканным, профессорским. – Обычная квантовая запутанность: два фотона рождаются в коррелированных состояниях. Измеряем один – мгновенно знаем состояние второго, независимо от расстояния. Пространственная нелокальность. Эйнштейн называл это «жутким дальнодействием» и ненавидел. Но это работает. Доказано.

Он встал и начал ходить – три шага в одну сторону, три в другую. Лаборатория была маленькая, и профессор напоминал маятник.

– Темпоральная запутанность – та же нелокальность, но не в пространстве, а во времени. Фотон в момент T₁ коррелирован с самим собой в момент T₂. Измеряем его состояние сейчас – и получаем информацию о его состоянии в прошлом или будущем. Не «предсказание», не «вычисление» – прямую квантовую корреляцию.

– Это противоречит… – начал Артём.

– Всему? – Штерн остановился. – Нет. Не всему. Это противоречит нашему интуитивному пониманию времени. Но квантовая механика никогда не была интуитивной. Суперпозиция противоречит интуиции. Запутанность противоречит интуиции. Туннельный эффект противоречит интуиции. Мы просто привыкли к этим противоречиям. Темпоральная запутанность – следующий уровень.

– Но причинность…

– Причинность, – повторил Штерн, и в его голосе появилась нота, которую Артём услышал впервые. Что-то среднее между горечью и благоговением. – Причинность – макроскопическая иллюзия. Следствие статистики. На квантовом уровне время – не стрела. Время – ось. И двигаться по ней можно в обоих направлениях. Мы просто не умели.

Он замолчал. Налил себе коньяк. Выпил. Руки не дрожали – они вообще никогда не дрожали у Штерна, даже когда ему было за шестьдесят, – но Артём заметил, что профессор сжимает стопку чуть крепче, чем нужно.

– Что произошло с вашей группой в восемьдесят девятом? – спросил Артём тихо.

Штерн посмотрел на него долго, оценивающе. Потом кивнул – видимо, решив, что Артём заслужил следующую порцию правды.

– Мы получили экспериментальные данные. Слабые, рваные, на грани статистической значимости – оборудование было примитивным, вы даже представить себе не можете. Но данные были. Темпоральная корреляция. Мы зафиксировали состояние фотона, которое коррелировало с его измеренным состоянием через шесть микросекунд в будущем. Шесть микросекунд, Артём. Ничтожность. Мерцание. Но – корреляция. В сырых данных нам даже померещилась тень, – да, да! – цифровая тень, не человеческая, не предмет, а как будто сама темнота цифр обрела форму. Мы, конечно же, списали это на артефакты, но я помню: у этой тени были четкие цифровые контуры, не геометрические, а какие-то органические. Как будто что-то смотрело на нас. Из экрана. Из будущего. Или – из самого Хроноскопа.

– Крючков видел эту запись. Думаю, именно поэтому он закрыл проект. Не из-за распада Союза – из-за тени. Он написал одно слово на полях отчёта: "Нечеловеческое". И больше не обсуждал.

– И вы сообщили руководству.

– Мы были обязаны. Режимный объект, секретная тематика. Кравцов хотел сначала опубликовать, хотя бы в закрытом журнале. Я настоял на отчёте. – Штерн сел, тяжело, как будто вес воспоминания был физическим. – Это была моя ошибка. Первая из многих.

Отчёт ушёл наверх. «Наверх» в Курчатовском институте 1989 года означало – в Министерство среднего машиностроения, а оттуда – в КГБ. Через две недели в лабораторию пришли люди в штатском. Трое. Вежливые, корректные, с удостоверениями, в которые никто не вглядывался, потому что в 1989 году в определённые удостоверения вглядываться было не принято.

– Они забрали все материалы. Все записи. Все экспериментальные данные. Опечатали лабораторию. Нам – каждому из пятерых – вручили подписку о неразглашении сроком в двадцать пять лет. Это было… – Штерн подбирал слово, – элегантно. Не арест. Не угрозы. Просто – «этого не было». Классическая советская процедура.

– А тетрадь?

– Тетрадь, – Штерн посмотрел на зелёную клеёнчатую обложку, лежащую на столе, с тем выражением, с каким смотрят на старую фотографию человека, которого давно нет. – Тетрадь – мой грех. Я должен был сдать её вместе с остальными материалами. Не сдал. Спрятал. Сказал, что все записи – в лабораторном журнале. Они не проверили. Или проверили, но решили, что один экземпляр рукописной тетради – не угроза.

– Или у них были причины дать вам её оставить, – сказал Артём.

Штерн посмотрел на него с неожиданным уважением.

– Вы умнее, чем я думал, – сказал он. – Возможно. Я думал об этом тридцать пять лет. Не пришёл к выводу.

Он помолчал.

– Что случилось с Кравцовым? – спросил Артём.

– Уехал в Израиль в девяносто первом. Потом – в Штаты. Работал в Принстоне. Блестящая карьера – но в другой области. К темпоральной запутанности не возвращался. Мы не общались.

– А остальные?

– Двое уехали. Один умер – рак, в девяносто седьмом. Обычная смерть. Я проверял.

«Я проверял» Артём отметил эту фразу. Штерн произнёс её буднично, как произносят «я ходил в магазин». Но за ней стояло: я подозревал, что его могли убить, и потратил время, чтобы убедиться, что нет. Что это значило о мире, в котором жил профессор Штерн последние тридцать пять лет?

– И вы, – сказал Артём. – Вы остались.

– Я остался. Перешёл в МИФИ. Занимался другими вещами. Ждал.

– Чего?

Штерн налил ещё коньяку. На этот раз – только себе.

– Технологии, – сказал он просто. – В восемьдесят девятом мы были ограничены. Источники фотонов – примитивные. Детекторы – шумные. Электроника – допотопная. Мы поймали шесть микросекунд темпоральной корреляции и упёрлись в потолок. Я знал – я записал это на последней странице тетради, – что для полноценного эксперимента нужна технология, которой ещё нет. Лазеры нового поколения. Детекторы одиночных фотонов с квантовой эффективностью выше девяноста процентов. Криогенное охлаждение. Всё это – вопрос десятилетий.

– И вот – десятилетия прошли.

– И вот вы создали источник, который генерирует темпорально запутанные пары. Случайно. Не зная, что создаёте.

Артём хотел обидеться на слово «случайно», но не успел – мозг был занят другим.

– Подождите, – сказал он. – Вы сказали «ждал». Не «надеялся», не «предполагал» – «ждал». Вы знали, что это произойдёт?

Штерн посмотрел на него.

– Я создал условия.

Пауза.

– Что это значит?

– Это значит, Артём, что я потратил тридцать лет на то, чтобы оказаться в нужном месте рядом с нужным человеком в нужный момент. Вашу кандидатскую тему предложил я. Ваше направление исследований – я. Параметры вашего нового источника – те, которые вы считаете своей идеей, – основаны на подсказках, которые я вбрасывал последние четыре года. Через семинары, через вопросы на защитах, через «случайные» статьи, которые «случайно» оказывались у вас на столе.

Артём молчал. Коньяк в стопке перед ним, нетронутый, отражал свет люминесцентных ламп. Где-то за стеной тикали часы – настенные, советские, с маятником, повешенные в коридоре ещё при Брежневе и с тех пор не останавливавшиеся, как будто демонстрируя упрямство целой эпохи.

– Вы… меня использовали, – сказал он наконец. Голос был ровный. Это было плохим знаком – Артём повышал голос, когда злился несильно. Когда злился по-настоящему – понижал до шёпота.

Штерн не отвёл взгляда.

– Использовал – неточное слово. Я вас направлял. Вы – лучший экспериментатор, которого я встречал за сорок лет в науке. Может быть – лучший в стране. Без вас я бы не смог. У меня – теория. У вас – руки. Мне нужны были ваши руки.

– И вы не могли просто попросить? Показать тетрадь? Объяснить?

– Нет.

– Почему?

– Потому что вы бы не поверили. Потому что вы – скептик, Артём, это ваша сильная сторона. Если бы я пришёл к вам четыре года назад с тетрадью из 1989 года и теорией о темпоральной запутанности, вы бы решили, что я выжил из ума. Вежливо, но решили бы. И не построили бы источник. А даже если бы построили – предвзятость наблюдателя. Вы бы видели в данных то, что хотите видеть. Вам нужно было найти шум самому. Без подсказки. Без ожидания. Тогда – и только тогда – вы бы ему поверили.