Сергей Германский – Хроноскоп (страница 25)

Операция «Директор»: Директор детского дома в Подмосковье. Хроноскоп показал: воровство из фонда детского питания. Систематическое. Годами. Дети получали просроченные продукты, разницу – директор клал в карман. Публикация. 190 000 репостов. Директор – арестован.

Операция «Депутат»: Депутат Мосгордумы, получающий откаты от компании, выигрывающей тендеры на уборку города. Хроноскоп зафиксировал серию встреч – три за месяц, каждая – с конвертом. Публикация. Депутат – «сложил полномочия по собственному желанию».

С каждой операцией Артём чувствовал одно и то же: резкий, болезненный разряд между «правильно» и «страшно». Правильно – потому что дети в детском доме ели нормальную еду. Страшно – потому что с каждым разоблачением «Око Немезиды» становилось заметнее, и заметнее становились те, кто за ним стоял.

«Око Немезиды»: 600 000 подписчиков. Потом – 800 000. Потом – миллион. Журналисты, блогеры, политики – все обсуждали: кто? Хакеры? ФСБ? Оппозиция? ЦРУ?

Елена Прокофьева из «Новой газеты» написала вторую статью: «Око Немезиды: десять разоблачений за месяц. Кто видит всё?» Статья – аналитическая, осторожная, с деталями, которые заставили Артёма поёжиться. Прокофьева заметила закономерность: все «видеозаписи» канала – сняты с фиксированных точек, в радиусе не более тридцати-сорока метров от некоего центра. Как будто камера – не на человеке, а стационарная. Маленькая, невидимая, но – стационарная.

– Она умна, – сказал Штерн, прочитав статью. – Опасно умна.

– Она – потенциальный союзник, – сказал Максим. – Мы можем использовать её для публикаций. Наш канал – анонимный. Её газета – легитимная. Если данные будут публиковаться одновременно – в «Оке» и в «Новой» – эффект удвоится.

– Вы хотите привлечь журналиста? – Штерн побледнел. – Ещё одного человека?

– Не привлечь. Использовать. Она не будет знать, кто мы. Анонимная передача данных. Как – любой другой источник.

– А если она начнёт копать? Она уже заметила радиус. Ещё немного – и поймёт, что это – не камера.

– Она не поймёт. Она – журналист, не физик. Она ищет людей, а не устройства.

– Именно люди – наше слабое звено, Максим.

Артём слушал этот спор и думал: они оба правы. Штерн – потому что каждый новый человек – риск. Максим – потому что без медийного рычага «Око Немезиды» останется Telegram-каналом, а Telegram-каналы живут ровно до тех пор, пока их не заблокируют.

– Голосуем, – сказал Артём.

Штерн – против. Артём – за (с оговорками). Максим – за. Ирина – за. Дина – воздержалась.

Четыре к одному. Прошло.

Штерн молча встал и ушёл к себе. Брезентовая «дверь» закачалась за его спиной – тяжело, укоризненно, как будто тоже была против.

Максим вышел на Елену Прокофьеву анонимно – через зашифрованный мессенджер, с одноразового аккаунта. Разговор был коротким:

«Я – представитель группы, которая ведёт канал „Око Немезиды". Мы хотим сотрудничать. Эксклюзивные материалы – вам первой. Условие: не пытайтесь нас найти»

Прокофьева – профессионал. Не стала спрашивать «кто вы» (бесполезно). Спросила «что вы можете предложить» (полезно).

Максим отправил ей превью следующей операции – ещё не опубликованной. Прокофьева изучила. Перезвонила через час.

«Работаем»

Артём не знал, правильно ли это. Он вообще перестал знать, что правильно, – и это было, пожалуй, самым тревожным из всего, что с ним происходило. Раньше – в прошлой жизни, в жизни физика с зарплатой восемьдесят тысяч и котом, – у него была система координат. Наука. Истина. Повторяемость эксперимента. Сейчас – система координат вращалась, как волчок, и «правильно» менялось каждый день. Правильно – разоблачить коррумпированного судью. Правильно – спасти детей в детском доме. Правильно – но: за счёт чего? За счёт слежки? За счёт вторжения в чужую жизнь? За счёт нарушения – чего именно? Закона? Этики? Здравого смысла?

Штерн сказал бы: за счёт души. Но Штерн молчал. С каждым днём – всё больше.

Между операциями – жизнь. Та самая, обычная, человеческая, от которой нельзя спрятаться ни в каком подвале.

Ирина звонила детям каждый вечер. Даша – двенадцать лет – начала задавать вопросы: «Мам, ты где? Почему не дома? Когда вернёшься?» Ирина отвечала: «Командировка. Скоро. Потерпи, зайка» Голос – ровный, тёплый, материнский. Лицо – каменное. Артём однажды видел, как она вешала трубку и стояла три секунды неподвижно, глядя в стену, – а потом шла паять очередной модуль, как будто ничего не произошло.

Трёх секунд было достаточно. В эти три секунды Ирина Лазарева – инженер, вдова, мать – позволяла себе быть тем, чем была: женщиной, разлучённой с детьми. Потом – снова заклёпывала. Снова – сталь. Снова – работа.

Артём видел это и думал о Кате. О разводе. О том, как Катя однажды сказала: «Артём, ты не плохой отец. Ты – отсутствующий. Ты всегда – в другом месте. В лаборатории, в формулах, в своих фотонах. А Алиса – здесь. И я – здесь. И нам нужен кто-то, кто тоже – здесь»

Он не возразил тогда. Потому что она была права. Он – отсутствующий. Всегда. И сейчас – отсутствующий ещё больше. Вместо лаборатории – подвал. Вместо фотонов – Хроноскоп. Вместо «я задержусь на работе» – «я в бегах от спецслужб и наблюдаю за коррупционерами из-под земли». Прогресс.

Он позвонил Алисе. Суббота – их день. Зоопарк – невозможен. Вместо зоопарка – телефон.

– Папа! Ты когда приедешь?

– Скоро, зайка.

– Ты всегда говоришь «скоро». «Скоро» – это когда?

– Скоро – это… когда я закончу работу.

– А когда ты закончишь работу?

– Когда работа закончится.

– Это – рекурсия, – сказала Алиса.

Артём замер. Потом рассмеялся – коротко, удивлённо, с тем горько-счастливым чувством, которое бывает, когда ребёнок говорит нечто, от чего одновременно хочется обнять его и заплакать.

– Откуда ты знаешь слово «рекурсия»?

– Маша сказала. У неё папа – программист. Он объяснил. Рекурсия – это когда ответ ссылается на самого себя. Как зеркало напротив зеркала.

– Маша – молодец.

– Машин папа – молодец. Он каждую субботу водит её в парк.

Тишина. Артём слышал – в этой тишине – не упрёк. Хуже. Констатацию. Семилетний ребёнок констатировал факт: Машин папа – рядом. Мой – нет. И пусть мой знает всё про Вселенную, а Машин – только про шины и JavaScript. Но Машин – каждую субботу в парке.

– Зайка, – сказал Артём. И остановился, потому что не знал, что сказать дальше. Потому что все слова – «скоро приеду», «я по тебе скучаю», «ты – самое важное» – были правдой, но правдой, которая не меняла ничего. Он скучал. Она – тоже. И между ними – не двести километров, не Тульская область, не бетонный подвал, а – выбор. Его выбор. Хроноскоп вместо зоопарка. Справедливость вместо субботы.

– Папа? Ты плачешь?

– Нет.

– Врёшь. Я слышу.

– Ладно. Немного.

– Почему?

– Потому что ты – самое важное. А я – рекурсия.

Алиса помолчала. Потом сказала – тем серьёзным, взрослым голосом, от которого у Артёма каждый раз сжималось что-то внутри:

– Папа. Я тебя люблю. Даже когда ты – рекурсия.

Он положил трубку. Сел на пол подвала. Прислонился к стене. Бетон – холодный, шершавый. Рядом – кружка. «I LOVE QUANTUM ENTANGLEMENT» Трещина, заклеенная синей изолентой. Подарок дочери.

Он сидел и не двигался пять минут.

Потом – встал. И пошёл работать.

Потому что – что ещё? Что ещё, если не работать?

Артём навёл Хроноскоп на квартиру Кати. Снова. Нарушая собственные правила. Нарушая обещание, данное самому себе после разговора со Штерном («сначала дочь, потом жена, потом сосед жены, потом ты – Бог»). Нарушая – потому что не мог не нарушить.

Вечер. Квартира на Профсоюзной. Алиса – в своей комнате, рисует (всегда рисует – и Артём каждый раз думал: в кого? Он не умел рисовать; Катя – тоже; может, в бабушку? В ту, архангельскую, которая писала акварели и умерла, когда Артёму было шесть?).

Олег – на кухне. Один. Разогревает ужин в микроволновке. Обычный вечер. Обычный мужчина. Обычная жизнь.

Артём смотрел – и не видел ничего плохого. Олег не кричал. Не бил. Не оскорблял. Он был – нормальным. Тем самым «нормальным», которое Алиса использовала как характеристику: не хорошим, не плохим – нормальным. Функциональным. Присутствующим.

Присутствующим.

Вот что было хуже всего. Олег – присутствовал. Артём – нет.

Он переключил камеру. Комната Алисы. Девочка – за столом, фломастеры, альбом. Рисунок: человек в белом халате. Рядом – большой прямоугольник с экраном. Экран – синий, с точками. Звёзды? Частицы? Квантовые флуктуации вакуума?

Под рисунком – подпись, крупными детскими буквами:

«ПАПА И ЕГО ТИЛИСКОП»