Сергей Герасименко – Лето, пахнущее мелиссой (страница 2)

Мир сидел сзади, за отцом, вцепившись в свой собственный смартфон. В наушниках играл какой-то модный рэпер, выплевывая слова с пулеметной скоростью, но даже сквозь бит Мир чувствовал эту вязкую, густую тишину. Она была тяжелее, чем его сумка с учебниками. Чтобы хоть как-то отвлечься, он отвернулся к окну и стал молча наблюдать за сменой картинок за стеклом…

Сначала за стеклом проплывала привычная, серая Москва. Мокрый асфальт МКАДа, бесконечная змея из красных и белых огней, унылые коробки спальных районов, сменяющиеся гигантскими торговыми центрами, похожими на брошенные на берег круизные лайнеры. Потом город стал редеть, распадаться на промзоны, склады, логистические центры. И наконец, машина вырвалась на оперативный простор трассы М4. Дождь прекратился, и низкие, тяжелые облака начали рваться, открывая клочки пронзительно-голубого, умытого неба.

Час за часом пейзаж менялся, как в замедленной съемке. Пролетали мимо аккуратные, словно игрушечные, подмосковные дачи, потом пошли бескрайние поля Тульской и Липецкой областей – черные, влажные, готовые к новой жизни. По ним, как корабли в море, медленно двигались тракторы. Потом началась Воронежская область, с ее спокойными реками. Солнце уже стояло высоко, заливая золотом зеленые луга и рощи, где прятались старинные деревеньки с покосившимися церквями.

Мир смотрел на эту необъятную, живую красоту, и внутри него боролись два чувства. Часть его, воспитанная на быстрых клипах и ярких картинках, скучала. Другая, более древняя, которую он в себе почти не знал, невольно отзывалась на этот простор. Он видел, как ветер колышет море пшеницы, как парит в небе ястреб, как одинокое дерево на холме бросает длинную тень. За окном разворачивалась целая жизнь, величественная и неспешная. А в машине, в герметичной капсуле, царила мертвая тишина. Три человека, связанных самыми крепкими узами, были дальше друг от друга, чем это одинокое дерево и тот ястреб в небе.

Раньше эти поездки были другими.

Он помнил, как они ехали к бабушке, когда был жив дед. Как звал его мир : Деда Коля , или как называла его мама: Николай Денисович. Он был могучий, бородатый, с руками, похожими на корни старого дуба, и глазами, в которых плясали смешинки. Тогда в машине не было этой стерильной тишины. Тогда играла не модная музыка, а старые кассеты с песнями «Queen». Отец с мамой пели в два голоса «Bohemian Rhapsody», фальшивя и смеясь до слез. Мама доставала из корзинки бутерброды, пахнущие домом и укропом, а отец рассказывал смешные истории из своей лейтенантской юности, от которых Мир хохотал, задыхаясь. Это была не поездка. Это было приключение.

В конце каждой такой поездки их ждал дед. Он всегда встречал их у ворот. Подхватывал Мира на руки, подбрасывал так высоко, что казалось, можно дотронуться до облаков. От него пахло лесом, дымом костра и чем-то еще, неуловимым и настоящим. Свободой.

Потом дед пропал. «Пропал в горах», – так сказали взрослые. Для десятилетнего Мира это слово «пропал» было странным, не до конца понятным. Не умер, не погиб, а именно пропал. Словно ушел по какой-то своей, очень важной тропе и просто еще не вернулся. Но он так и не вернулся. И вместе с ним из их поездок исчез смех. Исчезла музыка. Исчезла жизнь.

Мир выдернул наушник из уха и снова вслушался в тишину. Теперь она была другой. Теперь это была не просто тишина. Это было оглушительное отсутствие чего-то важного. Важного, как кислород.

Он вспомнил другую поездку, несколько лет назад. Деда уже не было. В машине играло радио, какая-то безликая попса. Они уже не пели. Они останавливались не в лесу, а на заправке, покупали резиновые хот-доги в придорожном кафе. И отец тогда впервые сказал ему тем самым ровным, командирским тоном: «Мирослав, сядь прямо. Не сутулься». Мама тогда вздрогнула и бросила на отца быстрый, испуганный взгляд. Это была первая трещина. Сейчас же между ними была пропасть.

1690 километров – это очень много. Это почти двадцать часов пути. Двадцать часов, или тысяча двести минут, или семьдесят две тысячи секунд молчания. К вечеру они въехали в Ростовскую область. Пейзаж снова изменился. Он стал суше, степным. Бескрайние поля подсолнухов, повернувших свои тяжелые головы к заходящему солнцу. Воздух за окном стал пахнуть пылью и полынью. Иногда дорогу пересекали огромные фуры, тяжело груженные зерном, и их водители, обветренные, загорелые мужчины, провожали взглядом блестящий московский внедорожник.

Иногда молчание прерывали короткие фразы: «Бензин кончается», «Осторожно, камера», «Может, остановимся кофе выпить?». Но это были не разговоры. Это были звуки, которые лишь подчеркивали пустоту между ними. Короткие сигналы с двух разных планет, случайно оказавшихся на одной орбите.

Когда они наконец свернули с федеральной трассы на проселочную дорогу, пейзаж начал меняться кардинально. Плоские степи сменились холмами, покрытыми густым лесом. Машина въехала в Ставропольский край, и здесь, в предгорьях, воздух стал другим. И вот, наконец, в разрывах туч, на фоне темнеющего фиолетового неба, показались они. Далекие, синеватые силуэты гор, увенчанные седыми шапками вечных снегов. Это была Карачаево-Черкесия. Воздух, даже через фильтры машины, стал другим. Он пах влажной землей, хвоей и еще чем-то диким, терпким. Запахом, от которого защемило где-то в груди. Запахом, который был одновременно и обещанием, и приговором.

Глава 3: Мир без Wi-Fi

Деревня показалась внезапно, вынырнув из-за очередного поворота. Несколько десятков домов, разбросанных по склону холма, старая водонапорная башня, похожая на ржавого робота на тонких ногах, и тонкая струйка дыма из одной-единственной трубы.

Дом бабушки стоял на самом краю, почти у леса. Крепкий, срубленный еще дедом, с резными наличниками на окнах и большим двором, огороженным покосившимся забором. Когда машина зашуршала гравием у ворот, на крыльцо вышла она.

Надежда Михайловна, бабушка Мира, была невысокой и сухонькой. На ней было простое ситцевое платье, а седые волосы покрывал платок. Но спину держала прямо, а в ясных, чуть прищуренных глазах светился острый, насмешливый ум. Она не бросилась к ним с объятиями. Она просто стояла, опираясь на палку, и смотрела, как ее городские родственники неуклюже выбираются из своей блестящей консервной банки.

– Ну, явились, космонавты, – сказала она вместо приветствия. Голос у нее был скрипучий, но сильный. – Думала, вас уже волки по дороге съели.

– Здравствуй, мама, – Гена подошел и неловко поцеловал ее в щеку. – Как ты тут?

– Да как в танке. Гром гремит, Мурка молоко дает, куры несутся. Живем. А вы-то как? Все по работам своим бегаете, мильоны зашибаете?

Её слова были пропитаны лёгкой, но беззлобной иронией. Ольга тоже подошла и обняла свекровь.

– Надежда Михайловна, здравствуйте. Мы всё потихоньку: работа – дом, дом – работа… Устали с дороги – почти двадцать часов в одном положении.

– Устали они, – хмыкнула бабушка, и её взгляд остановился на Мире, который вытаскивал свою сумку-якорь из багажника. – О, а это что за чудо-юдо заморское? Сразу не признала. Мирка, ты, что ли? Вымахал-то как! Вон какой – здоровый лоб уже.

Мир что-то промычал в ответ. «Мирка». Так его называла только она.

– Вы надолго ль? Мне стелить, готовить чего к утру? Самовар с полки достать, пыль сдуть? – с иронией и лёгким уколом в голосе спросила бабушка, наблюдая, как сын поспешно достаёт сумки из багажника.

– Мам, мы б с радостью, но мне завтра в штаб – совещание. У Оли в студии дел невпроворот… Сама понимаешь… – неуверенно пробасил Гена. Он будто знал, что мать не обманешь, но всё равно старался не подавать виду. – Я вещи в дом занесу, дух переведём – и в путь.

– Ну зайдите хоть чайку попейте! В дороге силы нужны. А то я Грому прикажу – не выпустит вас никуда. Бегом, бегом, бегом в дом, пока комарьё не налетело! – Надежда Михайловна знала своего сына как облупленного. Военный, что с него взять… Но даже он не мог сбежать от её неизменного чаепития.

Прощание родителей было быстрым и скомканным. Они словно спешили сбросить с себя эту непривычную деревенскую атмосферу и вернуться в свой понятный мир пробок и супермаркетов.

– Мам, вы за ним присмотрите. Чтобы занимался, – наставляла Ольга.

– Мы звонить будем, – добавил Гена. – Если вдруг что – сразу сообщай.

– Да разберусь, не маленькая, – отмахнулась бабушка. – Не в первый раз дите вижу. Езжайте уже, орлы.

Машина развернулась, подняв облача пыли, и скрылась за поворотом. Мир остался стоять посреди двора. Из конуры вылез огромный лохматый пес Гром, похожий на медвежонка, зевнул, показав розовый язык, и лениво вильнул хвостом. Из-за сарая доносилось кудахтанье. Где-то мычала корова.

Тишина. Но это была уже другая тишина. Не та, что в машине. Эта была живой. Она состояла из сотен звуков: шелеста листьев, жужжания пчел, далекого стука топора.

Мир зашел в дом. Воздух внутри был густым, как травяной отвар. Пахло нагретой на солнце древесиной, пылью, которая десятилетиями оседала на чердаке, и чем-то горьковато-сладким – мелиссой и чабрецом, которые бабушка сушила, связав в пучки и развесив под потолком. Это был запах мира, который работал не на электричестве, а на смене времен года. Его комната была маленькой, под самой крышей. Железная кровать с горой подушек, старый письменный стол, шкаф. Все так же, как и шесть лет назад. Только он сам стал другим.