Сергей Герасименко – Лето, пахнущее мелиссой (страница 1)

Сергей Герасименко

«Лето, пахнущее мелиссой»

Есть летние каникулы, которые быстро

забываются и пылятся в памяти телефона.

Быстрые, похожие на короткое видео в ленте. Они собирают лайки, но не согревают зимой.

А есть лето, которое остается в самом сердце. Оно пахнет дождем на пыльной дороге, скошенной травой и горьковатой свежестью мелиссы.

Оно измеряется не скоростью интернета, а тишиной, в которой впервые слышишь самого себя.

Эта история – о таком лете. О лете, которое не выложить в сторис, но которым хочется

поделиться, как самым большим секретом.

Эта книга – приглашение. Приглашение в мир, где нужно не только смотреть, но и видеть.

Не только слушать, но и слышать.

Готовы отправиться в путешествие, чтобы найти свой собственный север?

Глава 1: Вердикт

Мир не хотел подслушивать. Это была скорее вынужденная мера, способ получить хоть какую-то информацию в доме, где о важном давно перестали говорить вслух. Дверь в его комнату была приоткрыта, и он замер, прижавшись ухом к прохладному косяку, ловя обрывки фраз из коридора. Родители, кажется, снова забыли, что он дома. Или, что вероятнее, просто не считали нужным посвящать его в свои планы.

Их голоса – мамин, с нотками звенящей усталости, и отцовский, ровный и холодный, как гранит, – были похожи на натянутую струну. Тонкую, почти невидимую, но готовую в любой момент лопнуть.

– …это единственный выход, Гена, – говорила мама. – Он от рук отбился. Экзамены на носу, а у него в голове только его «ребята» и в интернете.

«Ребята» и компьютер, – мысленно передразнил Мир, чувствуя, как внутри поднимается знакомая горькая волна. Как будто это единственная проблема. Как будто они сами не прячутся от реальности – она в свой салон красоты, он в свои штабные игры. А я – в свой виртуальным мир. Мы все бежим. Только мой побег почему-то считается преступлением.

– Я знаю, – голос отца был лишен эмоций, словно он зачитывал приказ. – Я все решил. Поедет к матери. Там его быстро в чувство приведут.

Вот так. «Я все решил». Мир стиснул зубы. Снова решают за него. Словно он не человек, а неудобный чемодан, который нужно сдать в камеру хранения на лето. И главное – делают вид, что для его же блага. Лицемеры.

– Может, не стоит? Она одна… после всего…

В голосе матери промелькнуло что-то похожее на сомнение, на тень былой теплоты. Но отец отрезал эту ниточку одним движением.

– Ольга, я сказал, я все решил.

В наступившей тишине Мир услышал, как мама тихо вздохнула. Это был не вздох облегчения. Это был вздох капитуляции. Звук, с которым белый флаг поднимают над крепостью, которая слишком долго была в осаде.

Через минуту его позвали ужинать. Голос матери был наигранно бодрым, фальшивым, как новогодняя елка в марте.

Вокруг царила тишина, режущая слух и заставляющая сердце сжиматься в ожидании. Такая тишина была главным блюдом на их семейных ужинах. Невидимая, но от этого не менее реальная, она лежала на белой скатерти между идеальными приборами и коробкой из-под пиццы. Идеальные приборы и фастфуд. Идеальный символ их семьи: фасад в порядке, а внутри – пустота и полуфабрикаты, потому что на то, чтобы приготовить что-то настоящее друг для друга, давно не было ни сил, ни желания.

Мир уткнулся в синий экран смартфона. Это была его броня, его окоп в этой молчаливой войне. Он листал ленту, не видя картинок, просто чтобы не смотреть на них. На отца, который с военной точностью разрезал свой кусок, словно выполнял важную штабную задачу. На мать, красивую, с безупречным маникюром цвета пыльной розы, которая лишь ковыряла вилкой остывший сыр в своей тарелке. Он видел не мать, а женщину, которая играет роль. Уставшую актрису, которая слишком долго находится на сцене.

Они были вместе двадцать три года. Мир знал это, потому что недавно видел в мамином телефоне напоминание: «Годовщина». Он не знал, отметили ли они ее. Скорее всего, нет. Их любовь, как старый, но надежный автомобиль, давно ехала на инерции, изредка заправляясь на станциях под названием «быт» и «общий отпуск».

– Мирослав, – голос мамы прозвучал так, будто она смахнула пыль с давно не используемого слова.

Мир нехотя оторвал взгляд от экрана.

– Мы с отцом решили, – продолжила она, глядя куда-то в центр стола, избегая его взгляда. – Этим летом в лагерь ты не поедешь.

Слова упали на стол, как кубики льда в пустой стакан. Звонко и холодно.

– В смысле? – Мир даже телефон отложил. Костяшки пальцев, сжимавших вилку, побелели. – Я с ребятами уже договорился. Мы в один отряд хотели.

– В смысле, ты едешь в деревню. К бабушке.

Он посмотрел на отца. Геннадий, или просто Гена, как называла его мама в те редкие моменты, когда их голоса звучали тепло, даже не поднял головы. Он продолжал методично работать ножом и вилкой, словно вырезал на операционном столе что-то смертельно важное. Его молчание было громче любого слова. Оно означало: «Решение принято. Обсуждению не подлежит».

Мир почувствовал, как внутри закипает горячая, горькая волна. Он сжал кулаки под столом так, что ногти впились в ладони. Он перевел дыхание, пытаясь говорить спокойно.

– Зачем? Там же делать нечего! Интернета нет, все разъехались. Вы серьезно?

– Именно поэтому, – впервые за ужин подал голос отец. Он положил приборы идеально ровно по обе стороны от тарелки. – Тебе нужно готовиться. Десятый класс – это не шутки. А там тебя ничто не будет отвлекать.

– Отвлекать? Да я с ума там сойду от скуки! Все нормальные люди едут на море, а я – в ссылку? «Спасибо, обрадовали».

Обидная мысль пронзила его: зря он не ушел после девятого, как половина его друзей. Сейчас бы уже был студентом колледжа, свободным человеком. А не школьником, чью судьбу решают за ужином с пиццей.

Ужин был завершен в молчании. Отец, закончив, сгреб пустую коробку и унес на кухню. Через минуту оттуда донесся шум воды и гудение включающейся посудомойки. Мама тихо поднялась и ушла в свою комнату, оставив на столе недоеденный кусок.

Мир остался один в оглушительной тишине, которая теперь казалась еще тяжелее. Вердикт был вынесен. Апелляции не подлежало.

Он молча поднялся и пошел к себе. Его комната – его крепость. Единственное место в этом доме, где воздух не был пропитан молчаливыми упреками и невысказанными обидами. Он лег на кровать и открыл галерею в телефоне. Прошлогодние фотографии из лагеря: загорелые, счастливые лица, дурацкие рожицы, синее море на фоне. Он смотрел на парня на фото – на себя – и не узнавал его. Тот парень, на снимке, беззаботно смеялся. А этот, лежащий сейчас в своей комнате, чувствовал только одно.

Его лето было официально убито. Еще даже не начавшись.

Позже, когда в квартире погас свет, Мир услышал, как скрипнула дверь отцовской спальни. Он выглянул в щель своей двери. Отец стоял у окна в гостиной. Он не курил, просто смотрел в темноту на огни большого города. Его спина была прямой и напряженной, как всегда. Но было в его силуэте что-то еще. Что-то незнакомое. Словно он смотрел не на город, а сквозь него. Куда-то очень далеко, туда, где не было огней, а были только темные, суровые вершины. Миру показалось, что плечи отца на мгновение ссутулились, словно под невидимой тяжестью.

Но это длилось лишь секунду. Потом он снова выпрямился, превратившись в знакомую, непробиваемую скалу, и вернулся в спальню.

Мир закрыл дверь, чувствуя необъяснимую тревогу. Речь шла не только о его экзаменах. Его отправляли в ссылку не для чего-то, а от чего-то. От чего-то, что пугало даже его каменного отца.

Глава 2: 20 часов молчания

Суббота наступила с неминуемостью приговора. Утро было серым, словно город заранее надел траур по лету Мирослава. Дождь лениво мазал по стеклу грязные полосы, превращая мир за окном в размытую акварель, похожую на слезы на пыльном стекле.

Сумка была собрана еще с вечера. Ольга, его мама, действовала с эффективностью кризисного менеджера, решающего неприятную проблему: стопка футболок, джинсы, толстовка, спортивный костюм. И отдельной, самой тяжелой стопкой – учебники. Сборник задач по алгебре, пособие по русскому, толстенный талмуд по истории. Этот балласт лежал на дне сумки, придавая ей вес настоящего якоря. Якоря, который должен был на три месяца приковать его к тихой пристани в деревне под названием «Подготовка к экзаменам».

Поездка началась, как и все их последние совместные поездки. С молчания. Но это была не тишина. Это был пакт о ненападении, перемирие в холодной войне, где каждый соблюдал условия, уставившись в свою точку: отец – в дорогу, мама – в телефон, Мир – в окно. Воздух в салоне дорогого внедорожника, пахнущий кожей и безликим ароматизатором, был густым и тяжелым, словно сжатым под давлением невысказанных слов.

Отец за рулем был непроницаем. словно скала. Сосредоточенный, руки уверенно лежали на руле. Его профиль, вырисовывающийся на фоне бегущих мимо мокрых многоэтажек, казался Миру высеченным из гранита. Он вспомнил, как в детстве этот же профиль казался ему профилем героя из боевика. Сильный, надежный, способный решить любую проблему. Сейчас же, думал Мир, он похож на генерала, проигравшего свою главную битву, но продолжающего носить мундир по привычке. Генерала, который разучился отдавать приказы собственному сердцу.

Мама сидела рядом, на пассажирском сиденье. Она не смотрела в окно. Она смотрела в телефон, листая ленту с той скоростью, которая выдавала не интерес, а отчаянное желание сбежать. Сбежать от этой машины, от этого молчания, от этого дождя, от этого мужчины, для которого она стала прозрачной, будто её больше нет. Время от времени она поднимала взгляд на мужа, и в ее глазах на долю секунды мелькало что-то похожее на тоску. Словно она пыталась разглядеть в этом строгом военном того легкого на подъем парня. Парня , которого когда то она полюбила, который когда-то катал ее на мотоцикле и дарил необычные полевые цветы. Но парень давно исчез, оставив после себя лишь привычку сидеть рядом.