Сергей Галактионов – Я займу твоё место (страница 3)

Я ещё не знала — каким именно. Не знала, что моё новое лицо окажется копией лица, которого я никогда не видела. Не знала, что один взгляд в зеркало разделит мою жизнь на «до» и «после». И что слово «затеряться», которое мама произносила как благословение, станет проклятием.

Но кое-что я знала точно.

Я больше не буду собирать чужие окурки.

Больше — никогда.

Глава 2. Отражение

Я проснулась в пять утра. Мама ещё не ушла — я слышала, как она возится в прихожей, стараясь не шуметь, как застёгивает молнию на куртке, как поворачивает замок. Щелчок. Тишина. Пустота.

Я лежала с открытыми глазами и ждала. Не знаю, чего именно. Может, смелости. Может, знака. А может — просто ждала, пока сердце перестанет колотиться.

Вчера вечером, разложив косметику на кухонном столе, я провела три пробных подхода. Три раза нанесла и смыла. Контур бровей — выше, острее. Тени — дымчатые, с растушёвкой к вискам, чтобы удлинить глаза. Консилер — на тёмные круги, на покраснения, на всё, что делало моё лицо лицом уставшего ребёнка. Тональный крем — тонким слоем, как глазурь на пирожном, ровно, без границ. Помада — приглушённый розовый, тот оттенок, который визажисты называют «мой цвет губ, только лучше».

Три раза я смотрела в зеркало и видела незнакомку.

Не красавицу — нет. Красота требует породы, а породу не нарисуешь тональным кремом за триста рублей. Но я видела другого человека. Уверенного. Чёткого. С лицом, на котором каждая линия была осознанным выбором, а не случайностью генетики.

Без очков мой взгляд менялся. Линзы, вставленные накануне, убрали ту преграду из стекла и пластика, которая всю мою жизнь стояла между мной и миром. Мои глаза оказались большими, тёмно-серыми, с длинными ресницами, которых не было видно за толстыми линзами. Я сама не знала, что у меня такие ресницы. Тушь удлинила их ещё — до кукольности, до нереальности.

А волосы… Волосы — это было самое простое. Утюжок, взятый у соседки по площадке в обмен на обещание погулять с её таксой, превратил мои мокрые пряди в прямое, блестящее полотно. Я разделила их на пробор — не по центру, а чуть правее. Так, как носила одна девочка из видео, которое я видела в Instagram: бьюти-блогерша из Москвы с идеальными скулами и лёгкой улыбкой.

Я не знала тогда, что эта девочка — Арина.

Я не копировала её намеренно. Я собирала образ по кусочкам: брови — от одного видео, тени — от другого, укладка — от третьего. Мозаика, складывавшаяся из сотен чужих лиц, которые я изучала ночами, как другие девочки изучают учебники.

Результат оказался случайностью. Страшной, невероятной, всё изменившей случайностью.

Без двадцати восемь я стояла перед треснувшим зеркалом в прихожей. На мне были чёрные джинсы (единственные приличные), белая водолазка (мамина, но на мне сидевшая лучше) и кроссовки, отмытые вчера зубной щёткой до приемлемого состояния. Всё — дешёвое. Всё — обычное. Но лицо меняло всё. Лицо делало эту одежду формой, униформой, осознанным минимализмом, а не бедностью.

Я посмотрела на себя.

И не узнала.

Высокая — метр семьдесят три. Стройная — не от фитнеса, а от того, что мы с мамой экономили на еде. Прямые тёмные волосы до лопаток. Чёткие скулы, подчёркнутые контурингом. Большие серые глаза, обрамлённые тёмными тенями. Губы — полные, очерченные карандашом.

Я выглядела как человек, которому не нужно собирать чужие окурки.

Я выглядела как человек, перед которым собирают окурки другие.

Эта мысль напугала меня. И — я не сразу это признала — понравилась.

Дорога до школы заняла двадцать минут. В автобусе на меня посмотрели дважды: мужчина у двери задержал взгляд, женщина с сумками окинула оценивающе. Не с неприязнью — с интересом. Это было ново. Я привыкла быть невидимой, и внезапная видимость ощущалась как голая кожа на морозе: остро, тревожно, неприятно-приятно.

Я вошла в школу в 8:21. Девять минут до звонка. Коридор первого этажа был полупустым — основной поток ещё не хлынул. Я поднялась на второй этаж.

Коридор.

Широкий, залитый люминесцентным светом. Подоконники, плакаты, стенды с расписанием. Знакомый запах: мел, дезинфекция, чей-то парфюм. У дальнего окна — свита. Крупный парень в толстовке (вчера я узнала его имя — Лёха), худой в очках (Матвей), весельчак (Димон), девочка с макияжем (Маришка). И — он. Парень с холодным лицом, сидевший на подоконнике, как на троне.

Сергей. Его имя я узнала от Данила, который написал мне вечером: «Как первый день? Если что, я рядом ». Я ответила: «Нормально. Кто сидит на подоконнике в конце коридора?» «Сергей Астахов. Парень Арины. Не лезь к ним».

Я и не собиралась. Я собиралась пройти мимо. Сесть на Камчатку. Быть новой версией невидимки — красивой невидимкой.

Но мир распорядился иначе.

Я шла по коридору. Каблуки кроссовок мягко стучали по линолеуму. Слева — двери кабинетов. Справа — окна, подоконники, люди. Я смотрела вперёд, не по сторонам. Спина прямая. Подбородок — чуть выше, чем обычно. Не вызов — просто непривычка к отсутствию очков, которые всегда сползали, заставляя опускать голову.

Первой заметила Маришка.

Я поймала это периферийным зрением: её рука, поднимавшая стаканчик с кофе, замерла на полпути. Кофе завис в воздухе, как стоп-кадр. Маришка смотрела на меня. Потом — на дверь кабинета. Потом — снова на меня.

Димон перестал смеяться на полуслове.

Лёха поднял голову от телефона.

Матвей закрыл ноутбук — медленно, как захлопывают книгу, в которой обнаружили ошибку.

Я продолжала идти. Внутри что-то сжималось — тугое, ледяное, знакомое. Страх. Старый, верный, рязанско-тульско-калужско-серпуховской страх. Он говорил: опусти глаза, ссутулься, стань маленькой, стань никем. Но я не опустила. Я шла.

Сергей поднял взгляд от телефона.

Его глаза — тёмно-карие, холодные, привыкшие оценивать — скользнули по мне сверху вниз. Задержались. Он чуть нахмурился — едва заметно, одними бровями, — и я увидела, как на его лице сменились три выражения за одну секунду: узнавание, непонимание, интерес.

Он открыл рот — и не сказал ничего. Просто смотрел.

Маришка дёрнула его за рукав. Прошептала что-то. Я не расслышала. Но расслышал Димон, потому что он присвистнул — громко, на весь коридор:

— Это чо… косплей?

Я не ответила. Я дошла до двери 10 «Б», открыла её и вошла.

Класс был наполовину заполнен. Настя Круглова — сплетница с хвостом — стояла у окна, листая телефон. Вика Ларина рядом жевала яблоко. Данил сидел на своём месте, перебирая что-то в рюкзаке. Ещё несколько человек — лица без имён.

Я вошла — и всё остановилось.

Настя подняла голову. Её телефон выскользнул из пальцев. Даже звук удара о пол — глухой, пластиковый — прозвучал оглушительно в наступившей тишине.

— Б... — сказала Вика и не закончила.

Данил обернулся. Увидел меня. Его глаза расширились — медленно, как расширяется трещина на льду.

Я прошла к своей парте. Камчатка. Последний ряд. У двери. Я села. Положила рюкзак. Открыла тетрадь.

Тишина длилась четыре секунды. Я считала. За четыре школы я научилась считать секунды тишины — они всегда предшествуют чему-то.

На пятой секунде Настя подняла телефон с пола и, не отрывая от меня взгляда, начала что-то печатать. Быстро. Лихорадочно. Её пальцы стучали по экрану, как дробь барабана.

Данил встал. Подошёл ко мне. Наклонился. Его лицо — вблизи — было растерянным, почти испуганным.

— Лиза? — прошептал он. — Это… ты?

— Доброе утро, Данил, — сказала я.

Он стоял надо мной, и я видела, как он борется с чем-то внутри. Его глаза бегали по моему лицу — от бровей к губам, от скул к подбородку, — как будто он пытался совместить два изображения: вчерашнее — очки, мокрые волосы, растянутый свитер — и сегодняшнее. Два человека. Одно имя.

— Ты похожа на… — он осёкся.

— На кого?

Он не ответил. Сел на своё место. Отвернулся.

За окном качались голые ветки. Тучи ползли над Бутово, серые и тяжёлые, как мешки с цементом. Звонок ещё не прозвенел, но класс заполнялся, и каждый входящий проходил через один и тот же цикл: взгляд на меня — пауза — шёпот.

Я сидела за партой, прямая, неподвижная, и внутри меня два голоса вели войну. Первый — привычный, тихий, трусливый — говорил: что ты наделала, зачем ты привлекла внимание, сейчас начнётся, сейчас тебя раздавят. Второй — новый, незнакомый, родившийся этим утром перед зеркалом — отвечал: пусть смотрят.

Без трёх минут девять в класс вошла Арина.

Я поняла, что это она, ещё до того, как увидела. Я почувствовала. Коридор за дверью стих — тем особенным молчанием, которое наступает, когда появляется кто-то, при ком молчат. Шаги — уверенные, ритмичные, каблук-мысок, каблук-мысок. Запах — что-то дорогое, цветочное, плотное, ворвавшееся в кабинет раньше хозяйки.

Дверь открылась.

Она вошла, и я поняла всё.

Арина Краснова. Бежевый шарф (сегодня — на шее, а не на стуле). Тёмные волосы до лопаток — прямые, блестящие, разделённые пробором чуть правее центра. Рост — мой. Фигура — моя. Скулы — мои. Губы — мои.

Нет. Не мои.