Сергей Галактионов – Я займу твоё место (страница 5)

— Кто? Кто это сделал? Покажи мне, я…

— Мам. Я упала. Сама.

— Лиза, не ври мне. Тебя толкнули? Тебя ударили? Как в Серпухове? Как в Туле?

— Мам. Я. Упала. Сама.

Она не поверила. Пошла к директору.

Виктор Андреевич Сомов принял её в кабинете, обшитом казёнными грамотами. Я сидела рядом и наблюдала, как разыгрывается сцена, которую я видела четыре раза в четырёх городах.

Мама — маленькая, в дешёвой куртке, с руками, пахнущими хлоркой, — говорила быстро, сбивчиво. Сомов — крупный, с залысиной и манерами человека, привыкшего к жалобам, — кивал. Мягко. Сочувственно. С выражением, которое я бы назвала «профессиональная эмпатия»: глаза участливые, губы сложены в скорбную дугу, а мозг уже формулирует отказ.

— Ольга Викторовна, мы обязательно разберёмся. Но, по предварительной информации, Елизавета поскользнулась сама. Пол был мокрый — уборщица только прошла. Классный руководитель подтверждает.

Я повернула голову. За дверью кабинета, в приёмной, сидела Елена Павловна Кудрявцева — наша классная. Она смотрела в стену. Её руки лежали на коленях, сжатые в кулаки. Она не посмотрела на меня. Не посмотрела на маму. Она смотрела в стену и молчала.

Позже, уже дома, я вспомню её лицо. Не злое. Не равнодушное. Виноватое. Лицо человека, который знает правду, но говорит то, что велели. Я вспомню слова Данила: «Не лезь к ним». И подумаю: Елена Павловна тоже когда-то не полезла.

Мама ушла из школы ни с чем. «Случайное падение. Мокрый пол. Разберёмся.» На крыльце она остановилась, повернулась ко мне. Её глаза были мокрыми.

— Лизонька. Если кто-то тебя обижает…

— Мам. Всё хорошо.

— Обещай мне. Если что-то случится — ты скажешь.

— Обещаю.

Мы обе знали, что я вру. Мы обе знали, что она знает. Но правда стоила слишком дорого — дороже, чем мы могли себе позволить. Правда означала скандал, перевод, ещё один переезд, ещё одну школу. А мама уже устроилась на две работы, и квартира оплачена за три месяца вперёд, и сил на ещё один побег не осталось.

Она поцеловала меня в макушку и пошла к автобусу. Я смотрела, как она уходит — маленькая фигурка в серой куртке, сливающаяся с серой Москвой, — и чувствовала, как внутри меня что-то затвердевает. Не ломается — наоборот. Как цемент, который наконец схватился.

Вечером, в Бутово, я сидела на кухне. Тетрадь была открыта на странице со вчерашним списком. Я добавила:

«Арина Краснова. Главная. Агрессивна при потере контроля. Толкнула при всех — значит, эмоциональна. Эмоциональные люди совершают ошибки.»

«Сергей Астахов. Парень Арины. Унёс меня из класса — демонстративно. Не побоялся реакции Арины. Зачем? Варианты: 1) искреннее сочувствие; 2) провокация Арины; 3) интерес ко мне как к фактору. Скорее всего — 3. Его фраза: «Смелый ход». Он видит ситуацию как игру. Игроки опасны, но предсказуемы — если знать правила.»

«Елена Павловна. Подтвердила ложь директору. Боится. Чего/кого?»

«Данил. Предупреждал. Знал, что будет. Откуда?»

Я закрыла тетрадь. Посмотрела на своё отражение в тёмном окне кухни.

Пластырь на брови. Глаза — без очков, серые, усталые, злые. Скулы — ещё с остатками тонального крема, который я не смыла до конца. Губы — сжатые. Не дрожащие. Впервые — не дрожащие.

Я подумала о Паше, который на коленях собирал окурки.

Я подумала о маме, которая поцеловала меня в макушку и ушла на работу.

Я подумала об Арине, которая схватила меня за подбородок, как хватают вещь.

И о Сергее, который сказал «смелый ход» и оставил на моём виске ожог от прикосновения.

Два одинаковых лица. Одно — с кровью, другое — с яростью.

Завтра мне предстояло решить: уйти или остаться. Снова стать невидимой — или остаться видимой и принять всё, что с этим связано.

Я встала. Подошла к зеркалу.

Сняла пластырь. Под ним — тонкая красная полоска, подсыхающая корочка. Шрам. Маленький, но заметный.

Я подумала: я не буду его прятать. Пусть видят.

Пусть Арина видит.

Пусть она знает, что я вернусь. С этим шрамом, с этим лицом — с её лицом — я вернусь и сяду за свою парту, и буду смотреть ей в глаза, и не опущу взгляд.

Не потому что я смелая. Я не смелая. Я — уставшая бояться.

А уставший бояться человек опаснее смелого. Потому что смелому есть что терять. А мне — нечего.

Я легла на диван. Закрыла глаза.

Перед тем как уснуть, я снова почувствовала его пальцы на моём виске. Прохладные. Точные. «Смелый ход».

Я уснула с этим ощущением — и это был первый раз за много лет, когда я засыпала не со страхом, а с чем-то похожим на предвкушение.

Глава 3. Первая кровь

Два дня я не ходила в школу.

Мама думала — из-за раны. Она каждое утро проверяла мою бровь, осторожно отклеивая пластырь, как реставратор отклеивает слой старой краски с картины, и приговаривала: «Заживает, Лизонька, заживает». Потом уходила на работу, а я оставалась лежать на диване и смотреть в потолок, на котором расползалось жёлтое пятно от протечки, похожее на карту неизвестного континента.

Я не боялась. Не пряталась. Не зализывала раны.

Я готовилась.

Два дня я провела в телефоне. Данил писал мне каждые три часа — навязчиво, заботливо, как будто я была цветком, который завянет без полива. «Как ты?», «Что говорит врач?», «Может, принести конспекты?», «В школе без тебя скучно 😊». Я отвечала коротко, ровно, дозируя тепло: достаточно, чтобы он не отстал, недостаточно, чтобы он решил, что мы друзья.

Между его сообщениями я делала другое. Я изучала Арину.

Её Instagram — @arina.krasnova — оказался золотой жилой. Двести тысяч подписчиков. Фотографии — студийные, профессиональные, с выверенным светом. Арина в худи, Арина в платье, Арина с кофе на фоне кирпичной стены. И на каждом втором снимке — Сергей. Парные кадры: его рука на её талии, её голова на его плече, их профили — зеркальные, идеальные. Под каждым фото — тысячи лайков, сотни комментариев: «Вы идеальная пара!», «Цели отношений 😍», «Где купить такие же худи?». И ссылки на бренды. Рекламные интеграции. Деньги.

Я скроллила вниз — дальше, глубже, в прошлое. Два года назад фотографии были другими: зернистые, снятые на старый айфон, без фильтров. Арина — моложе, худее, с другой стрижкой, но с той же улыбкой. Широкой, сияющей, обезоруживающей. Улыбкой, от которой хотелось улыбнуться в ответ. Рядом — Сергей, тоже моложе, с более мягким лицом, ещё не отвердевшим в мраморную маску.

Совместный блог. Совместный бренд. Совместная жизнь.

Данил обмолвился вчера: «Они вместе живут. Серый снимает квартиру в Хамовниках, Арина у него. Там и тусуемся иногда. Ну, не мы — они. Свита. Я так, рядом стою». Он написал это с грустной рожицей, и я почти почувствовала к нему жалость. Почти.

Я нашла адрес квартиры. Нашла фотостудию, где они снимали рекламу — «Lens», Красный Октябрь. Нашла кафе — «Мята», Арбат. Я составляла карту их мира, как картограф составляет карту вражеской территории: методично, бесстрастно, с пометками.

А ещё я смотрела на свои руки — и вспоминала его прикосновение. Прохладные пальцы на виске. «Смелый ход». И давила это воспоминание, как давят окурок каблуком. Не время. Не сейчас.

На третий день я встала в пять утра.

Зеркало в прихожей ждало меня, как ждёт сцена актёра.

Сегодня я работала не торопясь. В первый раз — во вторник — я красилась второпях, на инстинкте, собирая лицо из кусочков чужих образов. Результат был случайностью. Сегодня случайности не будет.

Я начала с кожи. Увлажняющий крем — дешёвый, но работающий. Праймер — из пробника, украденного в «Подружке» (я не горжусь этим, но и не стыжусь: стыд — роскошь для тех, кто может позволить себе покупать). Тональный крем — тонким слоем, спонжем, вбивая в кожу, пока граница между лицом и средством не исчезла. Консилер — под глаза, на покраснения у носа, на крошечный прыщик у подбородка. Пудра — лёгкая, матирующая, только Т-зона.

Потом — архитектура. Контуринг: тени под скулами, на висках, вдоль носа. Не грубо, не как маска — как свет и тень на фотографии, где фотограф знает, что делает. Хайлайтер — на скулы, на спинку носа, на галочку над верхней губой.

Брови. Карандашом — штрихами, имитируя волоски. Выше, чем мои настоящие. Острее. Бровь — это рама для глаза, и рама определяет, как смотрят на картину.

Глаза. Тени: база — телесный, складка — холодный коричневый, внешний угол — тёмный, растушёванный в дымку. Подводка — только верхнее веко, тонкая линия, чуть выведенная за край. Тушь — два слоя, с прочёсыванием, чтобы ресницы не слиплись.

Губы. Карандаш — чуть за контуром, чтобы добавить объём. Помада — приглушённый розовый, тот же оттенок, что во вторник. Поверх — капля прозрачного блеска, только по центру нижней губы.

Волосы. Утюжок. Пробор — чуть правее. Прядь, падающая на правую сторону лица — та самая, фирменная, которую Арина поправляла на каждом третьем фото в Instagram. Я не копировала её намеренно. Я… Нет. Хватит врать себе. Я копировала. Осознанно, методично, с расчётом. Каждый штрих — цитата. Каждый жест перед зеркалом — плагиат. Я крала её лицо по деталям, как карманник крадёт кошелёк — быстро, точно, без угрызений.

Линзы. Мир стал резким, чётким, безжалостно детальным. Без стеклянной преграды я чувствовала себя голой — и одновременно вооружённой.

Я отступила от зеркала. Посмотрела.

В прихожей стояла не Лиза Воронова. И не Арина Краснова. Стояло нечто третье — гибрид, химера, существо, собранное из двух девочек, но не являющееся ни одной из них. Те же черты, что у Арины, — но без её самоуверенного прищура. Мой взгляд — серый, прямой, без блеска — делал это лицо другим. Более тихим. Более опасным.