Сергей Галактионов – Я займу твоё место (страница 2)

Пустой стул с дорогим шарфом. Забронированное место. Чей-то трон.

Я не знала чей. Пока не знала.

Урок закончился. Звонок — резкий, дребезжащий. Класс пришёл в движение. Данил повернулся ко мне:

— На следующей перемене могу показать, где столовая. И библиотека. И… вообще всё.

— Спасибо, — повторила я. — Я разберусь.

Он кивнул. Не обиделся. Или сделал вид.

Я вышла в коридор и остановилась у окна. Второй этаж. Широкий подоконник, на котором можно было сидеть. Внизу — школьный двор, за ним — хозблок, за хозблоком — кусты и лавочки, скрытые от окон.

Перемена была в разгаре. Я стояла у окна, держа учебник Данила, как щит, и наблюдала за потоком людей. Здесь, в коридоре, иерархия была видна ещё отчётливее, чем в классе. Младшеклассники жались к стенам. Десятые и одиннадцатые шли по центру. И все — абсолютно все — как-то по-особенному реагировали на дальний конец коридора. Не смотрели туда прямо. Но и не поворачивались спиной. Как антилопы у водопоя, которые знают, что где-то рядом — хищник.

Я посмотрела в дальний конец коридора.

Там стоял подоконник. Широкий, как и мой. Но этот был занят. На нём сидел парень: высокий, спортивный, с тёмными волосами и лицом, которое было красивым той особенной красотой, которая не греет, а холодит. Как мрамор. Он смотрел в телефон. Рядом стоял крупный парень в спортивной толстовке (тот, из класса), худой в очках, весельчак и девочка с ярко накрашенными глазами, которая листала что-то на планшете. Свита. Двор короля.

Но стул короля пуст. Значит, есть кто-то выше.

Звонок на урок. Я шла обратно в класс, когда услышала:

— Эй, новенькая.

Девочка с хвостом — одна из сплетниц — стояла у двери. Её глаза блестели тем особенным блеском, который бывает у людей, собирающихся сообщить плохую новость с удовольствием.

— Тебе повезло, что сегодня Арины нет, — сказала она. И улыбнулась. — Завтра — не повезёт.

Она скользнула в класс, прежде чем я успела спросить, кто такая Арина.

Последний урок закончился в три. Я шла через школьный двор к автобусной остановке, когда услышала голоса. Тихие, напряжённые. За хозблоком — там, где кусты и лавочки, скрытые от окон.

Я остановилась. Не из любопытства — из инстинкта. За четыре школы я научилась различать звуки опасности, как животное различает запах дыма. Эти голоса — не дружеский разговор. Не ссора. Что-то другое.

Я обошла угол хозблока и выглянула из-за стены.

Двое. Крупный парень из свиты — тот, в спортивной толстовке — стоял, скрестив руки на груди. Перед ним — мальчик. Маленький, лет двенадцати, в школьной форме на два размера больше, чем нужно, и в очках, заклеенных на дужке изолентой. Он стоял, опустив голову, и его плечи мелко дрожали.

— Паш, — говорил крупный парень спокойно, почти лениво. — Мы же договаривались. Каждую пятницу. Это не просьба, это — система. Ты что, не уважаешь систему?

— У меня нет, — пробормотал мальчик. — Мама не дала. Она сказала…

— Мне без разницы, что сказала твоя мама. — Крупный парень наклонился. Не угрожающе — почти дружески, как старший брат, объясняющий правила игры. — Арина расстроится. Ты же не хочешь, чтобы Арина расстроилась?

Мальчик замотал головой.

— Ну вот. — Крупный выпрямился. — Значит, к понедельнику — и за эту неделю тоже. А пока… — он кивнул на землю под лавкой, где валялись бычки, пустые пачки из-под чипсов, смятые стаканчики. — Убери тут. Чтобы к завтрашнему утру было чисто.

Мальчик — Паша — опустился на корточки и начал собирать мусор. Мокрые окурки, слипшиеся с грязью. Он брал их голыми руками, и его пальцы дрожали.

Крупный парень стоял над ним, освещённый серым ноябрьским светом, и смотрел с выражением абсолютного спокойствия. Ни жестокости, ни удовольствия. Просто — работа. Система.

Я стояла за углом и не двигалась. В животе было холодно. Не от страха — я видела вещи и похуже. От узнавания. Этот мальчик в слишком больших ботинках, с заклеенными очками, собирающий чужие окурки — это была я. Год назад. Два. Три. Я знала, как пахнут мокрые бычки, поднятые с земли. Я знала, как болят колени на холодном асфальте. Я знала этот стыд — густой, физический, как тошнота.

Я не вмешалась. Не потому что боялась. А потому что знала: одно неверное движение в первый день — и я стану следующей, кто собирает мусор.

Я тихо отошла за угол и пошла к автобусу.

Вечером я сидела на кухне нашей бутовской квартиры — если можно назвать кухней закуток с плитой, раковиной и столом, за которым едва помещались двое. За окном горели фонари промзоны — жёлтые, тусклые, как воспалённые глаза. Где-то внизу ругались соседи. Через стену бубнил телевизор.

Мама вернулась в десять. Сняла обувь, не включая свет в прихожей. Она всегда так делала — по привычке. Будто стеснялась занимать пространство даже в собственном доме.

— Лизонька? Ты не спишь?

— Нет, мам.

Она зашла на кухню. Устала — это не слово. Она была изношена: ссутуленная, с покрасневшими руками, с волосами, пахнущими хлоркой. Сорок два года. Выглядела на пятьдесят пять.

— Как школа? — она поставила чайник.

— Нормально.

— Ребята как?

— Нормальные.

— Учителя?

— Тоже.

Она села напротив. Посмотрела на меня — долго, внимательно. Мамы умеют смотреть сквозь ложь. Но у моей мамы не было сил копать глубоко.

— Ну и хорошо, — сказала она. — В Москве будет лучше, Лизонька. Я чувствую.

Я кивнула. Она выпила чай и легла. Через пять минут — спала. Мгновенно, как засыпают люди, у которых тело не оставляет мозгу выбора.

Я сидела на кухне одна. Передо мной на столе лежала тетрадь. Я открыла её и начала писать.

Не дневник. Не жалобу. Не крик о помощи.

Список.

«Школа №17. Структура.»

«Арина — ? (отсутствовала). Главная. Все боятся. Стул у окна, шарф — кашемир, бежевый. Никто не трогает.»

«Свита: парень на подоконнике в конце коридора (имя?), крупный в толстовке (собирает «взносы»), худой в очках (ноутбук), весельчак, девочка с макияжем.»

«Система сбора денег — младшие классы. Пятницы. Место — за хозблоком. Наказание за неуплату — унижение (сбор мусора, окурков).»

«Сплетницы — две, передний ряд у окна. Источник информации.»

«Данил — сосед по парте. Помог с учебником. Слишком дружелюбный. Осторожно.»

«Девочка в сером свитере — фотографирует кого-то тайно. Кого? Зачем?»

«Классная руководительница — Елена Павловна. Устала. Боится? Чего?»

Я закрыла тетрадь. Посмотрела в окно. Моё отражение смотрело в ответ: бледное, в огромных очках, с прилипшими ко лбу волосами. Жалкое.

«Арина расстроится. Ты же не хочешь, чтобы Арина расстроилась?»

Мальчик Паша, собирающий мокрые бычки на коленях.

Я подумала: кто ты такая, Арина, что даже твоё отсутствие заполняет комнату?

И ещё я подумала — не словами, а чем-то глубже, на том уровне, где мысли ещё не стали мыслями, а только предчувствием: завтра ты увидишь меня. И я хочу, чтобы ты увидела не то, что видят все.

Я встала. Подошла к коробке с надписью «Лизе» маминым почерком. Раскрыла. Внутри, под свитерами и учебниками, в пластиковом пакете из «Фикс Прайса», лежал мой арсенал.

Тональный крем. Тушь. Тени. Помада. Карандаш для бровей. Консилер. Всё — дешёвое, из масс-маркета и с распродаж. Но я умела с этим работать. Единственное, чему меня научила травля: если не можешь изменить мир — измени лицо. Я часами смотрела видео бьюти-блогеров. Не ради красоты. Ради маскировки. Ради возможности стать кем-то другим. Не Лизой-нищебродкой. Не Лизой-жертвой. Кем-то, на кого не поднимут руку.

Я разложила косметику на столе. Рядом положила контактные линзы — нашла их в ванной, за стиральной машиной.

Завтра.

Завтра я войду в эту школу другим человеком.