Сергей Галактионов – Второй экземпляр (страница 6)

— Я тоже, — соврал он.

Мы оба знали, что врём. И оба сделали вид, что не знаем.

Это, наверное, и было началом — эта первая маленькая ложь, которая была не ложью, а чем-то другим. Чем-то нежным. Желанием не показаться слишком отчаянным, слишком влюблённым, слишком… настоящим.

Мы просидели в той кофейне четыре часа.

Он рассказывал про детство в маленьком городке под Новосибирском. Про отца, который работал стоматологом и мечтал, чтобы сын пошёл по его стопам («Представь, я бы сейчас сверлил тебе зубы вместо того, чтобы пить кофе»). Про мать, которая преподавала музыку и научила его играть на пианино в пять лет, на гитаре — в десять.

— Почему журналистика? — спросила я.

— Потому что я люблю истории, — ответил он. — Люблю слушать людей. Каждый человек — это история, понимаешь? У каждого есть что-то, что делает его особенным. Я хочу находить это. Рассказывать.

— А музыка?

— Музыка — это для души. Журналистика — для головы. Мне нужно и то, и другое.

Я смотрела на него и думала: он не такой, как другие. Не потому что он особенный — хотя он был особенным — а потому что он был настоящим. Не притворялся крутым. Не пытался впечатлить. Просто говорил — честно, открыто, как будто мы знакомы годы.

— А ты? — спросил он. — Почему дизайн?

Я пожала плечами.

— Я рисую с детства. Это единственное, что у меня хорошо получается.

— Единственное?

— Ну… да.

Он покачал головой.

— Не верю.

— Почему?

— Потому что за последний час ты рассмешила меня раз пять, рассказала историю про общежитие так, что я чуть не подавился кофе, и при этом умудрилась выглядеть так, будто не понимаешь, какая ты классная.

Я почувствовала, как щёки заливает румянец.

— Ты опять…

— Что?

— Говоришь такие вещи.

— Какие?

— Красивые.

Он улыбнулся. Той самой улыбкой, кривой, с ямочками.

— Я говорю правду. Это не моя вина, что правда — красивая.

В тот вечер он проводил меня до общежития. Мы стояли у крыльца, и он сказал:

— Я хочу увидеть тебя снова.

— Когда?

— Завтра. Послезавтра. Каждый день.

— Это много.

— Это мало.

Он поцеловал меня в щёку. Легко, быстро, почти невесомо. И ушёл, не оборачиваясь.

А я стояла и трогала место, где были его губы, и чувствовала себя героиней какого-то дурацкого ромкома.

Но мне было всё равно.

Потому что это было настоящее.

Второе свидание было через день. Третье — ещё через два. К концу первой недели мы виделись каждый день.

К концу первого месяца — засыпали в видеозвонке, потому что не могли наговориться.

К концу второго — я перестала считать.

Мы были везде вместе. В универе, в кофейнях, на концертах его группы (они правда были ужасные, но с душой). На крыше его общежития, откуда был виден весь город. В парке, где мы гуляли до темноты и целовались на скамейках, как школьники.

Маша говорила:

— Вы отвратительны.

И добавляла:

— Но я рада за тебя.

Мама говорила:

— Ты уверена, что это серьёзно?

И добавляла:

— Просто будь осторожна.

А я не была осторожна. Не хотела быть. С Киром осторожность казалась бессмысленной — как зонт в солнечный день.

Он был… я не знала, как это описать. Он был всем.

Когда я просыпалась — первым делом проверяла телефон, и там всегда было его сообщение. «Доброе утро. Ты мне снилась». Или: «Я видел во сне, что мы гуляли по Парижу. Давай когда-нибудь поедем?» Или просто: «Люблю тебя».

Когда я засыпала — его голос был последним, что я слышала. Мы разговаривали часами, о всём и ни о чём. О книгах, которые читали. О фильмах, которые смотрели. О мечтах, страхах, глупостях.

Он знал обо мне всё. Знал, что я боюсь пауков и темноты. Что не люблю огурцы, но люблю солёные помидоры. Что у меня шрам на колене от падения с велосипеда в семь лет. Что я плачу над рекламой с собаками. Что мой папа ушёл, когда мне было пять, и я до сих пор не понимаю, почему.

Я знала о нём всё. Знала, что он крутит кольцо на пальце, когда нервничает — это была привычка с детства, кольцо осталось от деда. Что он не может уснуть без музыки. Что ненавидит опаздывать, но всегда опаздывает. Что его родители хотели второго ребёнка, но не получилось, и поэтому он рос один — избалованный вниманием, но одинокий.

— Я всегда хотел кого-то, кто будет моим, — сказал он однажды. — Не родители, они любят по умолчанию. А кто-то, кто выберет меня. Понимаешь?

— Понимаю, — сказала я. — Я тоже.

— И вот ты выбрала.

— Мы оба выбрали.

Он обнял меня крепче.

— Да. Оба.

Это было счастье. Простое, глупое, всепоглощающее счастье. Из тех, которые не замечаешь, пока они есть. Из тех, которые понимаешь, только когда теряешь.

Но я тогда не знала об этом.

Тогда я просто жила.

Воскресенье стало нашим днём.