Сергей Галактионов – Танатум: цена бессмертия (страница 1)
Сергей Галактионов
Танатум: цена бессмертия
«Мы платим за право существовать единственной монетой, которая у нас есть – собой. И в этой плате нет несправедливости, ибо что может быть честнее, чем отдать за бытие само бытие?»
– Профессор Лин, «О природе Субстрата»
ПРОЛОГ
В котором читатель узнаёт о странной природе мироздания и знакомится с главным героем в момент, определивший всю его судьбу
Существует древняя аксиома, известная каждому ребёнку в нашей Федерации: «Вселенная держится на трёх китах – материи, энергии и смерти». Первые два понятны любому школьнику, третье же требует пояснения, которое я, ваш покорный рассказчик, постараюсь дать настолько изящно, насколько позволяет столь мрачный предмет.
Представьте себе, что реальность – это не застывший кристалл, но живая ткань, постоянно колеблющаяся между бытием и небытием. Каждое существо, наделённое сознанием, удерживает в себе бесконечное множество возможностей – тех путей, что могли бы случиться, но не случились. Мы все – ходячие хранилища неопределённости, квантовые облака, притворяющиеся людьми.
И когда мы умираем – по-настоящему, окончательно, бесповоротно – вся эта накопленная неопределённость схлопывается. Выделяется особая энергия, которую наши учёные именуют «танатумом». Эта энергия цементирует причинность, укрепляет законы физики, не даёт Вселенной расползтись в хаос бесконечных суперпозиций.
Смерть, таким образом, не проклятие и не наказание. Смерть – это служение. Каждый из нас, покидая мир, делает его чуточку прочнее для тех, кто остаётся.
Красивая философия, не правда ли? Особенно когда её излагают с кафедры Центрального Университета, а не произносят над телом того, кого вы любили.
Именно такие мысли проносились в голове Виктора Серова – молодого человека двадцати семи лет, офицера Танатической Службы в звании инспектора, – когда он стоял у края огромной воронки на месте, где ещё сегодня утром располагался жилой комплекс «Аврора».
Воронка дышала. Это было первое, что бросалось в глаза – края её медленно пульсировали, словно рана на теле какого-то гигантского существа. Внизу, в глубине, клубился туман странного оттенка – не серый и не белый, а какой-то неопределённый, будто сам свет забыл, какого он должен быть цвета.
– Инспектор Серов? – раздался голос за спиной.
Виктор обернулся. К нему приближалась женщина средних лет в форме техника-стабилизатора. На её лице застыло выражение, которое он уже научился распознавать безошибочно: смесь ужаса и профессионального любопытства.
– Докладывайте, – коротко бросил он.
– Показания аномальные. Мы зафиксировали выброс танатума, эквивалентный примерно… – она замялась, сверяясь с планшетом, – примерно пятнадцати тысячам смертей.
Виктор моргнул.
– Сколько людей проживало в комплексе?
– Официально – три тысячи двести сорок два человека.
– А неофициально?
Женщина замялась.
– С учётом нелегальных жильцов, работников сервиса, гостей… возможно, четыре тысячи. Максимум – четыре с половиной.
Виктор присвистнул – жест, недостойный офицера его ранга, но вполне простительный в данных обстоятельствах.
– То есть мы имеем выброс энергии, втрое превышающий количество погибших?
– Вчетверо, если быть точной. И ещё кое-что, инспектор… – техник понизила голос. – Структура выброса странная. Обычно танатум выделяется импульсом – резким, чистым. А здесь… здесь словно размазанная волна. Будто люди умирали не мгновенно, а… постепенно. Очень медленно.
– Насколько медленно?
– Судя по показаниям – несколько часов. Возможно, больше. Но это невозможно, инспектор. Здание было уничтожено мгновенно. Мы нашли записи камер наблюдения – за секунду до катастрофы всё было нормально, а потом…
– А потом?
– А потом ничего. Камеры просто перестали существовать.
Виктор подошёл ближе к краю воронки. Туман внизу клубился всё активнее, и ему показалось – только показалось, конечно, – что в его глубине мелькают какие-то силуэты. Не совсем человеческие. Не совсем материальные.
– Запечатайте периметр, – приказал он. – Второй уровень изоляции. И вызовите Наблюдателей.
Техник побледнела.
– Наблюдателей? Инспектор, вы уверены? Они…
– Я знаю, кто они и чем занимаются, – перебил Виктор. – Выполняйте.
Женщина торопливо удалилась, а молодой инспектор остался стоять у края бездны, глядя в пульсирующую пустоту.
Он думал о том, что ровно пять лет назад, в такой же весенний день, стоял у другой воронки – поменьше, скромнее, на окраине провинциального городка Зелёная Гавань. Там тоже был аномальный выброс, хотя и не такой мощный. Там тоже погибли люди.
В том числе его отец.
Именно после того дня Виктор Серов оставил перспективную карьеру в физическом отделе Академии Наук и подал документы в Танатическую Службу. Его научный руководитель, профессор Вейнберг, назвал это решение «эмоциональным безумием» и «предательством чистой науки». Виктор не спорил. Он знал, что профессор прав – и что это не имеет никакого значения.
Некоторые вопросы невозможно изучать из-за письменного стола. Некоторые ответы можно найти только на краю воронки, глядя в пульсирующую тьму.
– Кем бы вы ни были, – тихо произнёс он, обращаясь к туману, – я вас найду.
Туман, разумеется, не ответил. Но Виктору показалось, что пульсация на мгновение стала чуть быстрее – словно нечто в глубине услышало его слова и приняло вызов.
Ветер донёс запах озона и чего-то ещё – сладковатого, тошнотворного. Виктор узнал этот запах. Так пахнет реальность, когда она начинает терять целостность.
Так пахнет распад.
Через три часа Виктор сидел в своём кабинете на двадцать седьмом этаже Центрального Управления Танатической Службы и изучал отчёты. Кабинет был невелик – всего двенадцать квадратных метров, – но располагался в престижном «офицерском» крыле, с окном, выходящим на Парк Памяти.
Парк этот заслуживает отдельного описания. Он занимал почти триста гектаров в самом сердце столицы и представлял собой искусственно созданный ландшафт удивительной красоты: холмы, поросшие серебристым мхом, озёра с водой странного лилового оттенка, деревья, чьи кроны светились мягким голубоватым светом даже в полдень.
Вся эта красота питалась танатумом.
Под парком, на глубине ста метров, располагался один из крупнейших танатических реакторов планеты – громадное сооружение, перерабатывающее энергию смерти в стабилизирующее излучение. Реактор подпитывался из городских крематориев и хосписов, и каждый, кто гулял по тенистым аллеям Парка Памяти, буквально ходил по чужим смертям.
Виктор давно привык к этой мысли. Более того – он считал её утешительной. Приятнее думать, что уход близких не бессмыслен, что их последний дар миру материализуется в этих серебристых травах и светящихся деревьях.
Хотя иногда, тёмными ночами, эта мысль казалась ему чудовищной.
– Разрешите, инспектор?
В дверях стоял Михаил Корнеев – сержант Службы, приписанный к его отделу. Невысокий, коренастый, с обманчиво простоватым лицом, за которым скрывался острый ум и феноменальная память.
– Входи, Миша. Что у тебя?
Корнеев положил на стол папку – старомодную, бумажную. В эпоху голографических интерфейсов и нейрозаписей бумага использовалась только для документов высшей секретности, которые нельзя было доверять электронным системам.
– Результаты первичного анализа обломков. Точнее, того, что от них осталось.
– И?
– Странности, инспектор. Много странностей.
Виктор открыл папку. Первые несколько страниц содержали стандартные данные: химический состав обломков, спектральный анализ, показания датчиков. Ничего особенного на первый взгляд.
Потом он добрался до раздела «Аномалии» – и брови его поползли вверх.
– Это… это возможно?
– Лаборатория перепроверила трижды, – сказал Корнеев. – Результат стабильный.
Виктор перечитал абзац ещё раз. Потом ещё.
Обломки здания демонстрировали признаки экстремального старения. Не разрушения, не термического воздействия, не механического повреждения – именно старения. Бетон, которому было от силы тридцать лет, выглядел так, будто простоял тысячелетия. Металлические конструкции рассыпались в прах при прикосновении. Стекло помутнело и покрылось сетью микротрещин, характерных для материала возрастом в несколько веков.
– Локальное ускорение времени? – предположил Виктор. – Хронопузырь?
– Лаборатория отвергла эту версию. При хронопузыре мы бы видели равномерное старение всех материалов. А здесь… – Корнеев перевернул страницу, – здесь какая-то избирательность. Органические остатки – то, что осталось от людей, – состарились гораздо сильнее, чем неорганика. Некоторые образцы тканей соответствуют возрасту в несколько тысяч лет.
– Тысяч?