Сергей Галактионов – Шум (страница 5)

— Отсканируй меня.

Рамона моргнула.

— Тебя?

— У меня тиннитус пятнадцать лет. Если то, что мы видим, — реально, то у меня эти структуры тоже. И я хочу знать, насколько они развиты.

Рамона смотрела на неё долго. Потом кивнула.

— После Говарда.

— После Говарда.

Скан Говарда Кросса завершился штатно. Данные — в процессе обработки. Говард оделся, пожал Норе руку («Доктор Кесслер, если однажды вы найдёте способ выключить этот чёртов звон — вы мне позвоните первому, ладно?»), и ушёл.

Нора легла в сканер.

Она лежала в узком тоннеле, прижатая к ложу ремнями, с катушкой вокруг головы — клетка из белого пластика, похожая на маску для фехтования. Стук магнитов. Визг катушек. Нора закрыла глаза.

Тиннитус — здесь, внутри сканера, в окружении электромагнитного поля в 3 тесла, — звенел так же, как всегда. Нисколько не менялся. Сканер не влиял. Этот факт Нора зарегистрировала и отложила: если бы тиннитус был внешним электромагнитным сигналом, поле сканера должно было бы его исказить. Не исказило. Значит — не электромагнитный. Или — не тот диапазон.

Или — не те законы физики.

Хватит, приказала она себе. Данные. Только данные.

Через тридцать пять минут Рамона вывела Нору из сканера. Нора оделась, подошла к мониторам.

Свой мозг она видела на фМРТ не раз — каждый нейробиолог хотя бы однажды сканировал себя, из любопытства, из нарциссизма, из профессиональной привычки. Она знала свою анатомию: чуть увеличенный гиппокамп (хорошая пространственная память), плотная префронтальная кора (контроль, планирование, подавление импульсов), слегка асимметричная слуховая кора — левое полушарие активнее правого. Норма. Здоровый мозг.

Но сегодня — расширенный протокол. Другой масштаб.

Рамона открыла изображение таламуса.

Нора считала. Один дополнительный узел. Два. Три, четыре, пять, шесть, семь, восемь — восемь.

— У Говарда — шесть, — тихо сказала Рамона. — У тебя — восемь. Больше, чем у любого из сорока семи.

Нора смотрела на свой мозг. На структуры, которых не должно было быть. Узлы, которые она не строила, не просила, не замечала. Узлы, которые росли внутри неё пятнадцать лет, пока она спала, работала, разводилась, растила Мию, публиковала статьи, пила кофе, считала людей в вагоне метро.

Мозолистое тело — пучки дополнительных связей, толстых и упорядоченных, как оптоволоконные кабели. Зеркальные нейроны — аномально расширенная зона, вдвое больше нормы. Левая височная доля — крошечный, плотный кластер, светившийся жёлтым, как маленькое солнце.

— Что это? — Нора ткнула в кластер.

Рамона увеличила. Кластер состоял из нескольких тысяч нейронов, связанных между собой с плотностью, которую Нора никогда не видела в здоровой ткани. Это не было похоже на опухоль — опухоль растёт хаотично. Это было похоже на микросхему. Упорядоченная. Функциональная. Спроектированная.

— Это не опухоль, — сказала Рамона то, что Нора думала.

— Нет.

— И не воспаление. И не последствие травмы.

— Нет.

— Тогда что это?

Нора смотрела на свой мозг. На нового жильца.

— Это, — сказала она медленно, — аппаратное обеспечение. Которое кто-то установил. Без моего согласия. Пока я слушала шум.

Рамона сняла очки. Протёрла. Надела.

— Нора, ты сейчас серьёзно?

— Я сейчас описываю данные. Структура упорядочена. Идентична у всех пациентов. Не является результатом известных патологий. Коррелирует с длительностью тиннитуса — чем дольше человек слышит шум, тем более развита структура. Если это не внешнее воздействие — тогда что? Спонтанное конвергентное развитие идентичных нейронных структур у генетически несвязанных людей? Вероятность?

— Ноль.

— Ноль. Значит — не спонтанное. Значит — индуцированное. Чем-то одним. Чем-то, что воздействует на всех пациентов одинаково.

Рамона тяжело опустилась в кресло.

— Сигналом, — сказала она. — Тем самым, который мы видим в слуховой коре.

— Да.

— Сигнал перестраивает мозг.

— Да.

Пауза. Гул ламп. Стук крови в ушах. 8200 герц.

— Нора, — Рамона подняла на неё глаза, — если ты права… если сигнал перестраивает мозг… то тиннитус — это не побочный эффект повреждения. Это побочный эффект ремонта. Или стройки.

— Стройки, — повторила Нора. — Да. Именно. Шум, который слышат семьсот пятьдесят миллионов человек, — это звук стройки. Их мозги перестраиваются. Прямо сейчас. Все одновременно.

— Кем?

— Я не знаю.

— Зачем?

— Я не знаю.

— Нора. У тебя восемь узлов. Больше, чем у кого-либо. Что это значит для тебя?

Нора не ответила.

Она смотрела на скан своего мозга — и впервые видела себя чужими глазами. Не глазами учёного, который изучает данные. Глазами данных, которые изучают учёного.

Восемь узлов. Пятнадцать лет. Она — один из самых перестроенных мозгов в своей выборке.

И она — та, кто обнаружил паттерн. Та, кто нашла CopperCageMan. Та, кто запустила расширенный протокол.

Совпадение?

Или — расписание?

Нора встала.

— Рамона.

— Да.

— Никому. Ни слова. Ни Фенну, ни коллегам, ни на конференциях. Пока мы не поймём, что это.

— А если не поймём?

— Тогда тем более.

Рамона кивнула. Медленно, серьёзно.

— И ещё, — Нора помедлила. — Мне нужно отлучиться завтра. На весь день.

— Куда?

— Фолл-Ривер.

— Зачем?