Сергей Галактионов – Школа на грани миров (страница 3)

Саша Зайцев — предпоследняя парта. Толстовка Silent Hill 2, круги под глазами, в руках — тетрадь в кожаной обложке, которую он называл «Бестиарий». Пока пустая. Пока.

Денис Кошкин — рядом с Сашей. Рюкзак грохнул на пол так, что подпрыгнула парта.

— Кошкин, — сказала Анна Михайловна, — что у тебя в рюкзаке?

— Мультиметр, паяльник, два аккумулятора, провода и бутерброд.

— Бутерброд — ладно. Остальное — зачем?

Денис поправил лямку.

— Никогда не знаешь, что пригодится, Анна Михайловна.

Она посмотрела на него чуть дольше, чем нужно. Потом кивнула.

— Хорошо. Садись.

Она не стала спрашивать про мультиметр. Она знала, что Денис — внук Кошкина-старшего из НИИ-47. Она знала больше, чем любой из них мог предположить. И каждый день, стоя перед классом, она задавала себе один и тот же вопрос — вопрос, у которого не было хорошего ответа:

Защитить или подготовить?

Камень на шее был тёплым. Сегодня — обычный день. Пока.

Перемена. Десять сорок пять.

Школа гудела, как улей: сотни голосов, топот по лестницам, звон телефонов, запах столовской выпечки и дезинфектора. Нормальная школа. Нормальный день.

Оля Ветрова стояла у стенда «Дежурство» и вписывала фамилии, когда к ней подошла Кира Снежина.

— Ветрова.

— Снежина.

— Я дежурю в четверг.

— Ты дежуришь в среду. Я уже поставила.

— Среда мне не подходит.

Оля подняла глаза от блокнота. Серые встретились с серо-голубыми. Две девочки, одного роста, одного возраста, одного уровня упрямства — но совершенно разных пород. Оля — контроль, ответственность, чёткость. Кира — контроль, видимость, фасад. Обе привыкли быть главными. Класс не мог вместить двух генералов.

— Среда, — повторила Оля. — Расписание утверждено.

— Кем? Тобой?

— Мной. Я староста.

— Староста — не директор.

— Староста — это тот, кто составляет расписание. Расписание составлено. Среда.

Кира выдержала взгляд три секунды — ровно столько, чтобы не показать, что отступает, — и кивнула.

— Среда. Но в следующий раз — спрашивай.

— Я не спрашиваю. Я ставлю в известность.

Кира развернулась и ушла — прямая спина, стук каблуков по линолеуму. Оля вернулась к блокноту. Рука чуть дрожала. Не от злости — от усилия быть твёрдой, когда внутри всё хочет сказать: «Да какая разница — среда, четверг, хоть воскресенье, мне бы до аптеки добраться, мне бы мамины анализы забрать, мне бы хоть час поспать».

Но этого никто не должен видеть. Этого никто не увидит.

На другом конце коридора Максим Орлов столкнулся с Дариной Жуковой — буквально. Её рюкзак полетел на пол, из него высыпались тетради.

— Эй! Смотри, куда идёшь!

— Сорри, сорри! — Максим нагнулся, начал собирать. Поднял тетрадь — на обложке мелким почерком: «Дарина. Личное. НЕ ЧИТАТЬ.»

— Это что?

Дарина выхватила.

— Не твоё дело, Орлов.

— Я просто...

— Просто что? Просто ты большой, неуклюжий и не видишь дальше своего футбольного мяча?

— Я видел тетрадь.

— А теперь не видишь. Потому что она моя. И не лезь.

Она запихнула тетрадь в рюкзак и ушла — мокрые после утренней тренировки волосы, яркий макияж, который она наносила не для красоты, а как боевую раскраску.

Максим смотрел ей вслед и думал: «Какого чёрта она вечно злится?»

А Дарина думала: «Какого чёрта он вечно улыбается?»

Между ними — три метра коридора и целый учебный год. Ни один из них не знал, что через месяц они будут стоять спина к спине, обливая зомби солёной водой из пожарного гидранта. И что после этого — всё будет иначе.

На перемене между вторым и третьим уроками Соня Полякова сидела в библиотеке и делала то, что делала лучше всего — читала.

Библиотека школы 217 занимала весь двенадцатый этаж — два зала, стеллажи до потолка, запах старой бумаги и тишина, которая в школе казалась противоестественной, как снег в июле. Соня любила это место. Люди были шумными, непредсказуемыми, сложными. Книги — тихие, предсказуемые, понятные.

Она сидела у окна, и длинные русые волосы свешивались на страницу, как занавеска. Книга — сборник славянского фольклора, издание 1987 года, обложка потёртая, корешок расклеен. Соня читала главу о домовых, когда краем глаза увидела... нет. Не увидела. Почувствовала.

Это было привычное ощущение — как периферийное зрение, только для другого органа чувств, которого не существует в учебниках биологии. Тень. Цветная тень вокруг людей. Она видела их с детства — сначала думала, что это игра света, потом — что воображение, потом — что сходит с ума. К пятнадцати годам привыкла и перестала обращать внимание.

Синие тени — спокойные люди. Зелёные — задумчивые. Красные — злые или напуганные. Жёлтые — радостные.

Люда Тихонова, новенькая из Ульяновска, подошла к соседнему столу и села. Вокруг неё — тень мягкого лилового цвета, какой Соня видела редко. Не спокойствие и не грусть. Что-то глубже.

— Привет, — сказала Люда. Тихий голос с мягким поволжским акцентом — «о» чуть округлые, как речные камешки. — Можно тут сесть?

— Конечно.

Люда положила на стол потёртую тетрадь — коричневая обложка, бабушкин почерк на корешке: «Записки». Открыла, начала читать. Соня скосила глаза — и увидела: не конспекты, не заметки, а рисунки трав, символы, записи на каком-то... старославянском?

— Что это? — спросила Соня, прежде чем успела решить, стоит ли спрашивать.

Люда закрыла тетрадь. Быстро, как захлопывают дверь.

— Ничего. Бабушкины... рецепты.

— Рецепты?

— Ну... Она была... этнограф. Собирала... разное.

Пауза. Лиловая тень вокруг Люды потемнела — не от злости, от защиты. Соня поняла: не лезь. Пока.

— У меня тоже прабабушка рассказывает... разное, — сказала Соня осторожно. — Сказки. Которые звучат не совсем как сказки.

Люда посмотрела на неё. Внимательно, оценивающе, как смотрят на человека, которому, может быть, можно доверять.

— Может быть, — сказала Люда тихо, — не все сказки — просто сказки.

Третий урок. Физика. Анна Михайловна.

— Тема урока — «Волновые процессы и резонанс».