Сергей Галактионов – Школа на грани миров (страница 2)
Первого сентября школа выглядела празднично. Шарики, плакаты, музыка из колонок — «Учат в школе, учат в школе, учат в шко-о-оле». Малыши с бантами. Родители с букетами. Учителя с улыбками, которые к октябрю потускнеют, а к декабрю превратятся в усталое терпение.
Ученики 9А класса подходили к школе, как подходят к месту, которое знаешь слишком хорошо, чтобы любить, но недостаточно ненавидишь, чтобы бросить.
Они собирались, как ручьи стекаются к реке — каждый своим путём, в своём ритме, со своим грузом.
Лёха Гусев бежал от метро, стряхивая с куртки запах рынка. Руки — красные, распухшие от коробок: с пяти утра на «Садоводе», пятнадцать тысяч шагов до первого урока, и мать даже не знает, что он опять опоздает, потому что накладная не сходилась и бригадир орал, и Лёха стоял, считал ящики с помидорами, и думал: «Если я сейчас не побегу — Макс будет один на линейке, а Макс один на линейке — это как вратарь без ворот».
Никита Громов докуривал у гаражей, привалившись спиной к стене. Сигарета тлела между пальцев — тонких, постоянно занятых: крутить зажигалку, крутить монетку, крутить брелок. Когда руки заняты — они не трясутся. Когда куришь — есть повод стоять на улице и никуда не идти. Потому что домой не хочется. Потому что дома — ботинки отца в коридоре, запах перегара, и голос из комнаты: «Никит, ты?» — и двадцать минут рассказов о том, каким великим человеком был отец, пока «всё не пошло к чёрту».
Никита затушил бычок подошвой, спрятал руки в карманы чёрной толстовки и пошёл к школе. Не торопясь. Не опаздывая. Просто — в своём ритме, который не совпадал ни с чьим.
Максим Орлов шёл широким пружинистым шагом человека, привыкшего к стадионам. Спортивная куртка — синяя, с эмблемой районной сборной. Светлые волосы, загар, улыбка, которая включалась автоматически, как фонарь на датчике движения: кто-то рядом — улыбаемся. Внутри — другое, но внутри никому не показывают. Внутри — заметки в телефоне, заблокированные отпечатком пальца, и строчки, которых никто никогда не прочтёт:
«Небо за стадионом похоже на обещание,
которое никто не давал.
Я бегу, потому что если остановлюсь —
догонит то, от чего бегу.
А от чего бегу — не знаю.
Может, от себя.
Может, от отца.
Может, это одно и то же».
Максим увидел Лёху — запыхавшегося, красного, с помидорным пятном на рукаве.
— Бро! Ты откуда?
— Из... э... из дома.
— У тебя помидор на куртке.
Лёха посмотрел на рукав.
— Это... кетчуп.
— В шесть утра?
— Я рано завтракаю.
Максим хлопнул его по плечу. Лёха не стал объяснять, что помидор — с ящика, а ящик — четвёртый за утро, а утро начинается в пять, потому что мамина зарплата не дотягивает до двадцатого числа, и кто-то должен. Лёха просто улыбнулся — широко, по-вратарски, всем лицом — и они пошли к линейке, как ходили на поле: плечо к плечу, щит и меч, даже если никакого боя не предвиделось.
Таня Морозова снимала всё.
Это было привычкой, рефлексом, способом существования: мир через экран выглядел управляемым. Можно увеличить, уменьшить, поставить паузу, перемотать. В реальности — нельзя. Родители прислали голосовое из Стамбула — «Танюш, удачи в школе, мы скучаем, через две недели будем» — и Таня переслушала его дважды, пытаясь расслышать, действительно ли они скучают или просто говорят то, что положено говорить.
Она шла по школьному коридору, наушники в ушах, розовая прядь свисает на глаз, телефон — продолжение руки. Снимала для блога «Школа номер…» — номер намеренно пропущен, две тысячи подписчиков, едкие подписи, наблюдения, которые казались циничными, а на самом деле были очень внимательными.
Кадр: фойе, шарики, малыши с бантами.
Подпись: «День сурка, школьное издание. Те же лица, те же банты. Единственное отличие — мы на год ближе к свободе».
Кадр: Кира Снежина поправляет волосы у зеркала.
Подпись: «Кира Снежина. Выглядит как обложка Vogue. Чувствует себя как... ну, как Кира Снежина. Наверное, хорошо. Наверное».
Кадр: Денис Кошкин с рюкзаком, от которого что-то торчит.
Подпись: «Кошкин снова принёс в школу половину „Леруа Мерлен". Однажды он либо взорвёт школу, либо спасёт мир. Ставлю на первое».
Таня не знала, насколько близко к правде была эта подпись.
Она дошла до кабинета, села на своё место — последняя парта, у окна. Рядом плюхнулась Таня Соколова — рыжая, с веснушками, в очках, с пятнами реактивов на пальцах.
— Опять снимаешь? — спросила Соколова, не глядя.
— Свобода прессы.
— Свобода прессы — это когда есть что писать. А ты снимаешь потолок.
Морозова посмотрела на экран. Действительно — потолок. Белый, казённый, со следом от протечки, похожим на карту острова.
— Это арт, — сказала Морозова. — Ты не понимаешь.
Соколова фыркнула. Между ними — одно имя и ноль общих интересов. Морозова — экран и наблюдение. Соколова — пробирки и реакции. Морозова — «если кому интересно…». Соколова — «знаешь, это как экзотермическая реакция…». Морозова — ирония. Соколова — точность.
Две Тани в одном классе — как два полюса магнита: одинаковое имя, противоположные заряды.
— Кстати, — сказала Соколова, — не называй меня «Таня-вторая». Я — Соколова.
— Окей, Соколова. Записала.
Морозова записала. Буквально: открыла заметки, набрала: «Соколова обиделась. День первый».
Кабинет физики, третий этаж. Девять тридцать утра. Первый урок — классный час.
Анна Михайловна Зорина стояла у доски и смотрела, как 9А рассаживается. Двадцать один человек. Она знала каждого — не так, как знают ученика (имя, фамилия, оценки), а так, как знают шахматные фигуры перед решающей партией. Каждая — на своём месте. Каждая — со своей траекторией.
Ей было двадцать восемь. Физик. Молодая, по школьным меркам — почти «своя». Ученики ей доверяли, насколько вообще подростки способны доверять взрослому. Она носила простые платья, не красила губы, говорила ровным голосом и почти никогда не повышала его. На шее — тонкая цепочка с подвеской, которую никто толком не разглядывал: маленький камень, матово-белый, в серебряной оправе. Подарок? Фамильная вещь? Никто не спрашивал.
Камень был тёплым. Не горячим — тёплым. Как мамин лоб утром, как батарея в начале отопительного сезона. Анна Михайловна коснулась его кончиками пальцев — машинально, привычно, как трогают чётки или крестик. Нормальная температура. Значит, сегодня — обычный день. Значит, пока — тихо.
Она открыла журнал.
— Так. 9А. С первым сентября. Кто отсутствует?
— Гусев! — крикнул Матвей Лебедев с третьей парты. — Гусев опаздывает! Как всегда! Он мне написал, что в метро застрял!
— Спасибо, Лебедев. Можно было просто сказать «Гусев отсутствует».
— Я могу рассказать подробнее! Он написал, что поезд остановился в тоннеле, и там было темно, и какой-то мужик начал храпеть, и...
— Лебедев. Достаточно.
— Понял! Молчу! Хотя, если хотите, у меня есть ещё...
— Лебедев.
— Молчу.
Смех. Негромкий, привычный. Матвей не мог молчать — это знали все, включая самого Матвея. Он начинал говорить и не мог остановиться, как машина без тормозов на ровной дороге: не опасно, но утомительно. Учителя мечтали о кнопке «пауза». Одноклассники — о берушах. Но иногда, в потоке слов, мелькало что-то настоящее, и кто-то жалел, что не слушал.
Анна Михайловна прошлась взглядом по классу. Все на местах:
Оля Ветрова — первая парта, центр. Блокнот открыт, ручка наготове. Серые глаза внимательные, сканирующие. Уже записала тему дня, хотя Анна Михайловна ещё не объявляла.
Кира Снежина — первая парта, у окна. Спина прямая, подбородок чуть приподнят. Блузка — дорогая, отутюженная. Смотрит перед собой с выражением, которое можно было прочитать как высокомерие, а можно — как усталость от необходимости быть идеальной.
Сергей Белов — вторая парта, за Олей. Очки в тонкой оправе, подклеенные на переносице скотчем — незаметно, если не присматриваться. Аккуратная стрижка. Тетрадь открыта. На полях, мелким почерком: «Оля — ДР — 3 ноября — ???». Зачёркнуто. Написано снова. Зачёркнуто.
Максим Орлов и Лёха Гусев — третья парта. Максим развалился, Лёха только что влетел — красный, потный, с помидорным пятном, которое он безуспешно пытался прикрыть рукавом.
Никита Громов — последняя парта, у стены. Капюшон полуспущен, ноги вытянуты в проход. Крутит зажигалку между пальцев. Не смотрит ни на кого. Все думают, что ему всё равно. Все ошибаются.