Сергей Галактионов – Школа на грани миров (страница 1)

Сергей Галактионов

Школа на грани миров

«Если долго всматриваться в бездну, бездна начнёт всматриваться в тебя. Но если в бездну смотрит целый девятый "А", у бездны начинаются проблемы»

«Школу не построили на аномалии. Школу построили из-за неё».

(Строка из удалённого архивного дела)

Глава 0: «Начало»

Оля проснулась за секунду до будильника.

Так было всегда — тело знало расписание лучше любого телефона. 5:29. Одна минута тишины, которая принадлежала только ей. Она лежала с открытыми глазами и слушала, как за стеной дышит мама. Вдох — долгий, с присвистом. Выдох — короткий, будто воздух не хотел уходить.

Будильник зазвонил. Оля сняла его до второго сигнала.

Кухня. Чайник. Каша — овсянка, не из пакетика, а настоящая. Пока варится — таблетки. Розовая — утром, белая — через час после еды, жёлтая — если болит. Оля расставила их в керамическую розетку: слева направо, по времени приёма. Каждый день. Один и тот же ритуал. Если делать его правильно — мир держится.

Мамина комната. Дверь приоткрыта — всегда приоткрыта, потому что маме так спокойнее, и Оле так спокойнее, хотя ни одна из них в этом не признается.

Мама спала. Лицо — серое, осунувшееся, но во сне спокойное. На тумбочке — пять баночек с лекарствами, выстроенные по росту, как солдаты. Одна чуть сдвинулась — Оля поправила, вернула в строй. Мамины пальцы на одеяле — тонкие, с синими прожилками.

Оля поставила кашу на табуретку рядом с кроватью. Стакан воды. Таблетки.

Мама открыла глаза.

— Ты уже уходишь?

— Через сорок минут. Поешь?

— Потом. Иди, а то опоздаешь.

— Не опоздаю.

Оля наклонилась, поцеловала маму в лоб. Лоб был тёплый. Не горячий — тёплый. Значит, нормальная температура. Значит, сегодня — хороший день. Значит, можно уйти.

В коридоре — зеркало. Оля остановилась на секунду. Тугой хвост, серые глаза, школьная форма — отглаженная, хотя форма в этом году необязательна. Тонкий шрам на запястье, белый, почти невидимый.

— Нормальная, — сказала она отражению.

Взяла блокнот. Проверила: ручка в кармане, телефон заряжен, ключи. Закрыла за собой дверь — тихо, чтобы мама могла поспать ещё час.

На лестнице достала блокнот. Страница на сегодня, первое сентября:

- Линейка — 8:30

- Проверить рассадку

- Дежурство — Кира? Уточнить

- Собрание старост — 15:00

- Купить хлеб, молоко, бананы

- Мамины таблетки — заказать рецепт до четверга

Между строчками «собрание старост» и «купить хлеб» — жизнь. Целая жизнь, спрессованная в расписание. Если расписание работает — жизнь работает.

Оля убрала блокнот и вышла в московское утро.

На другом конце района Артём Малов свесил ноги с подоконника и смотрел, как рассвет красит гаражи в розовый.

Второй этаж — невысоко. Мама убила бы, если бы увидела. Но мама на суточной, вернётся к обеду, и к тому времени Артём уже наврёт, что позавтракал, собрал рюкзак и вообще вёл себя прилично.

Он не позавтракал. Рюкзак не собран. Прилично — понятие растяжимое.

В квартире стоял тот особенный утренний хаос, который бывает только у людей, живущих вдвоём и не успевающих за собственной жизнью: три тарелки в раковине, открытый учебник на полу (география, параграф про тектонические разломы — не читал), носок на люстре (как он туда попал — отдельная загадка). Артём крутил в пальцах монетку — десять рублей, 2019 год, ребро стёртое — и думал ни о чём конкретном.

Мысли у Артёма не ходили строем, как у Ольги Ветровой. Мысли у Артёма носились как бродячие коты: одна сюда, другая туда, третья вообще ушла и не вернулась. Врачи в детстве говорили что-то про «дефицит внимания», мама отмахивалась — «перерастёт», — и Артём перерастал, только не дефицит, а терпение окружающих.

Он спрыгнул с подоконника, сунул монетку в карман, натянул кеды. Рюкзак... рюкзак... вон он, под столом. Учебники? Ладно, один. Какой попался, тот и поехал. Тетрадь? Хватит и на обороте.

Дверь. Ключ. Лестница. Двор.

Первое сентября пахло мокрым асфальтом и чьим-то шашлыком с балкона — кто-то провожал лето. Артём вдохнул полной грудью и побежал, потому что стоять на месте было физически невозможно. Ноги сами несли — маленькие, быстрые, как у той породы собак, которая носится кругами без причины и смысла, просто потому что энергия есть, а куда её девать — непонятно.

До школы — двадцать минут, если бежать. Артём всегда бежал.

Саша Зайцев не бежал. Саша Зайцев ехал в метро, и ему снилось.

Голова качалась в такт вагону, наушники играли что-то тихое и ненужное, а за закрытыми веками разворачивался коридор. Школьный коридор — он узнал бы его в любом сне, даже если бы стены были из мяса и потолок тёк: линолеум в шахматную клетку, плафоны дневного света, запах мела и чего-то казённого. Только сейчас стены были покрыты чёрной жижей.

Не краской. Не грязью. Жижей — живой, пульсирующей, как будто здание дышало через неё. Саша шёл по коридору, и жижа расступалась под его ногами, а за спиной снова смыкалась, и было очень тихо, и было очень страшно, и в конце коридора стояла фигура.

Человеческая? Нет. Похожая на человеческую — как манекен похож на человека: форма правильная, а содержание не то. Фигура стояла спиной. Потом начала поворачиваться — медленно, как стрелка часов, — и Саша знал, что когда она повернётся полностью, он увидит лицо, и лицо будет —

— Станция «Пражская». Осторожно, двери закрываются.

Саша вздрогнул, открыл глаза. Вагон метро. Люди. Утро. Обычное утро.

Он сглотнул. Во рту — привкус металла, как после долгого бега. Сердце стучало так, будто он действительно бежал, а не сидел на пластиковом сиденье между женщиной с пакетами и мужчиной в наушниках.

Саша достал телефон. Открыл заметки. Папка «Сны» — двенадцать записей за последний месяц.

Набрал, не задумываясь:

«1 сент. Снова коридор. Чёрная жижа на стенах, живая. Фигура в конце. Спиной. Начала поворачиваться. Не увидел лицо. Проснулся. Привкус металла. Хуже, чем в прошлый раз».

Закрыл заметки. Посмотрел на своё отражение в тёмном окне вагона — бледное лицо, круги под глазами, толстовка с принтом Silent Hill 2.

Дед вчера за ужином сказал: «Сашка, ты выглядишь как покойник на каникулах». Дед шутил. Деду семьдесят четыре, он прошёл два завода и одну жену, и его чувство юмора было ровесником Хрущёва, но Саша любил его за это — за грубую, неуклюжую заботу, которая пряталась за борщом и подзатыльниками.

— Дед, а ты когда-нибудь видел вещие сны?

— Каждый день. Мне снится, что ты наконец поешь нормально. И это сбывается. Ешь.

Саша ел. Потом лёг. Потом — коридор, жижа, фигура.

Двери метро открылись. Саша вышел и пошёл к школе, стараясь не думать о том, что привкус металла всё ещё не прошёл.

Школа номер 217 стояла на углу Чертановской и Красного Маяка, и выглядела она неправильно.

Не «некрасиво» и не «страшно» — именно неправильно, как слово, в котором поменяли местами две буквы: вроде бы читается, но спотыкаешься. Шестнадцать этажей стекла, бетона и рыжей облицовочной плитки. Шестнадцать этажей для школы — это много. Это ненормально много. Типовые московские школы — три-четыре этажа, максимум пять. Есть новые, стеклянные, на шесть-семь. Но шестнадцать?

Официально школу строили в 1962 году — четыре этажа, типовой проект. Потом надстроили до восьми. Потом до двенадцати. Потом — в девяносто третьем, когда в стране всё разваливалось, — кто-то нашёл деньги (непонятно кто, непонятно откуда) и довёл до шестнадцати. В документах БТИ, если знать, куда смотреть, значилось тринадцать этажей. Не шестнадцать. Но никто не смотрел, потому что кому какое дело — школа стоит, дети учатся, штукатурка пока не падает.

Четыре корпуса, соединённые переходами на уровне третьего и шестого этажей. Два двора — передний (с клумбами и флагом) и задний (с гаражами, помойкой и местом, где старшеклассники курили, думая, что их никто не видит, хотя их видели все). Подвал, который был старше самого здания — стены из дореволюционного кирпича, фундамент снесённой церкви. Крыша, на которую официально не было доступа, но замок на двери не менялся с девяносто третьего, и ключ подходил от половины квартир в районе.

И — коридоры. Десятки коридоров, длинных и коротких, широких и узких, с рядами одинаковых дверей и плафонами дневного света, которые гудели на частоте, от которой хотелось спать. Коридоры, в которых легко было заблудиться первые полгода, и к которым потом привыкаешь, как привыкаешь к лицу старого знакомого — вроде бы ничего особенного, но своё, родное, привычное.

Артём Малов, пробегая мимо школы в седьмом классе, однажды сказал: «Она похожа на башню из конструктора, которую строил пьяный великан: нижние этажи ровные, а верхние — как будто лепили с закрытыми глазами». Артём тогда не знал, как близко к правде он оказался.