Сергей Галактионов – Принцесса из деревни (страница 2)

— Ты дома, дурочка. Где тебе ещё быть? В королевском дворце? Вставай. Отец уже в поле.

Кира встала.

Это было ошибкой.

Во-первых, она наступила в нечто влажное и тёплое, и ей не нужно было смотреть вниз, чтобы понять, что это такое. Поросёнок виновато хрюкнул из угла.

Во-вторых, встав в полный рост, она смогла наконец увидеть «дом» целиком. И слово «дом» тут было сильным преувеличением. Это был сарай. Нет — это было оскорбление сараев. Сараи, увидев это строение, объединились бы в профсоюз и подали жалобу.

Одна комната. Стены — глина, перемешанная с соломой, в трещинах, через которые виднелся свет. Крыша — жерди и солома, с дырой в углу, через которую Кира видела серое небо. Пол — утоптанная земля, покрытая старой соломой и тем, что оставляли после себя куры и поросёнок. Вместо окна — квадратная дыра в стене, заткнутая тряпкой. Печь — глиняная, кособокая, с трубой, которая уходила в стену под углом, вызывающим сомнения в законах физики.

В углу, на куче тряпья, спали трое детей. Мальчик лет десяти — тощий, с копной нечёсаных волос. Девочка лет семи — маленькая, свернувшаяся калачиком, с пальцем во рту. И ещё один — совсем маленький, лет пяти, круглый, как колобок, с румяными щеками и выражением блаженства на лице.

Братья и сестра. Петька, Анка, Мик. Имена всплыли сами, как пузыри из болота.

Кира стояла посреди этого… помещения… и чувствовала, как реальность обрушивается на неё, как штукатурка с потолка в старом доме. По кусочкам. Каждый кусочек — больнее предыдущего.

Нет ванной. Нет душа. Нет раковины из каррарского мрамора.

Нет телефона. Нет интернета. Нет подписчиков.

Нет кофе. Нет матча-латте. Нет авокадо-тостов.

Нет зеркала с подсветкой. Нет крема. Нет сыворотки. Нет SPF.

Есть поросёнок. Есть куры. Есть мать, которая выглядит на пятьдесят, хотя ей, наверное, тридцать пять. Есть трое детей на полу. Есть серая каша в горшке на кособокой печи. И есть запах. Запах, который состоял из навоза, дыма, пота, гнилой соломы и чего-то ещё — чего-то, для чего в русском языке нет слова, а если бы было, его запретили бы произносить в приличном обществе.

Кира сделала то, что сделал бы на её месте любой разумный человек.

Она заплакала.

Не красиво. Не как в кино. Не с одинокой слезинкой, скатывающейся по безупречной скуле. Нет. Она заревела. С соплями, с всхлипами, с подвываниями. Она села на пол — прямо на грязную солому — и ревела так, что проснулись дети, забеспокоились куры и даже поросёнок подошёл и ткнулся ей в колено пятачком, будто пытаясь утешить.

Марта стояла в дверях и смотрела на неё.

— Сглазили, — сказала она наконец. Не с испугом, не с тревогой, а с усталым раздражением человека, у которого и без того забот хватает. — Опять эта бабка Злата сглазила. Говорила я — не ходи к ней за травами.

— Мама, — прохрипела Кира сквозь слёзы, — где… где ванная?

— Что?

— Ванная. Где можно помыться. Вода. Горячая вода. Мыло. Полотенце. Хоть что-нибудь.

Марта посмотрела на неё так, будто дочь заговорила на языке ангелов. Или демонов. Или и тех, и других одновременно.

— Вода в колодце. Полотенце — вон тряпка висит. Мыло кончилось на прошлой неделе. А «ванная» — это что?

— Это… место… где моются. Отдельная комната. С водой.

— Отдельная комната для мытья? — Марта подняла брови так высоко, что они исчезли под платком. — Ты что, королева? У нас одна комната на всех. И на кур тоже. Хочешь мыться — бери ведро и иди к колодцу. Но сначала — козу подои.

Кира сидела на полу, в поросячьей луже, в хижине из глины и палок, и понимала — медленно, мучительно, как человек, который просыпается после наркоза и обнаруживает, что ему ампутировали ногу, — что это не пранк. Не реалити-шоу. Не сон.

Это была её новая жизнь.

Она вытерла нос рукавом — рукавом! Она, которая в прошлой жизни не прикасалась к лицу без предварительной дезинфекции рук! — и попыталась дышать.

Не получалось. Воздух был слишком густым от запахов, которые не должны существовать в радиусе километра от человеческого носа.

— Это не моя жизнь, — прошептала она по-русски. — Это не моя жизнь. Я — Кира Волкова. У меня миллион подписчиков. У меня квартира на Патриарших. У меня контракт с корейским брендом. Я не… я не это. Я не здесь. Я не…

— Кирка! — рявкнула Марта от двери. — Хватит бормотать! Коза сама себя не подоит!

Кира встала. Вытерла лицо. Посмотрела на свои грязные, мозолистые, чужие руки. Посмотрела на поросёнка. Поросёнок посмотрел на неё.

— Ладно, — сказала она поросёнку. — Ладно. Коза. Подоить козу. Я могу подоить козу. Наверное. Я не знаю, как доят козу. Я не знаю, как выглядит коза вблизи. Но я могу. Я должна мочь. Потому что альтернатива — сидеть в луже поросячьей мочи и плакать. А это… это не контент.

Поросёнок хрюкнул.

Кира вышла из хижины.

Мир ударил её по глазам.

Свет — серый, но яркий после темноты хижины. Небо — низкое, облачное, бесконечное. Земля — грязная, размокшая от недавнего дождя. Перед хижиной — двор, если это можно назвать двором: утоптанный пятачок с корытом, из которого пила тощая коза; покосившийся забор из кривых жердей; куча навоза в углу, на которой сидел петух с видом победителя.

За забором — поле. За полем — лес. За лесом — ничего. Ни дороги, ни здания, ни антенны, ни самолёта в небе. Ничего, что говорило бы: «Добро пожаловать в двадцать первый век, мы рады, что вы с нами».

Кира стояла босиком в грязи, в рубахе, которая пахла так, будто её носили три поколения без стирки, и смотрела на мир, который был её новым домом.

— Это три из десяти, — сказала она вслух. — Нет, это два. Нет, это один. Один из десяти. Нет, это ноль. Ноль из десяти. Не рекомендую.

Коза подняла голову и посмотрела на неё. У козы были жёлтые глаза с горизонтальными зрачками — инопланетные, равнодушные, слегка презрительные. Коза жевала что-то. Вероятно, забор.

— Хорошо, — сказала Кира козе. — Хорошо. Давай попробуем. Я — Кира Волкова, бьюти-блогер, модель, лицо бренда. Я сейчас подою тебя. Я не знаю как, но я разберусь. Я разобралась, как сделать идеальный смоки-айс с закрытыми глазами, я разобралась, как продать тысячу гайдов за одну ночь, я разобралась, как убедить миллион женщин, что этот крем работает. Я справлюсь с козой.

Она подошла к козе. Коза посмотрела на неё. Кира посмотрела на козу. Между ними повисло напряжение, достойное финала чемпионата мира.

Кира протянула руку к вымени.

Коза лягнула её в колено.

Кира упала в грязь.

Куры закудахтали. Петух на навозной куче хлопнул крыльями. Где-то в хижине хрюкнул поросёнок. Из дверного проёма выглянул Петька — десятилетний брат — и расхохотался так, что согнулся пополам.

Кира лежала в грязи, с ноющим коленом, и смотрела в серое небо.

В прошлой жизни, подумала она, я падала один раз. На мраморный пол. И умерла. В этой жизни я упала в грязь. И, кажется, буду падать ещё долго.

Она перевернулась на живот. Упёрлась руками в землю. Встала. Отряхнула рубаху — бессмысленный жест, потому что рубаха была грязнее земли.

— Ладно, — сказала она козе, которая жевала забор с видом полной победы. — Раунд два.

Из хижины вышла Марта. Посмотрела на Киру — грязную, мокрую, с соломой в волосах. Посмотрела на козу — сытую, довольную, с куском забора во рту.

— Ты не умеешь доить, — сказала Марта. Это был не вопрос.

— Я… раньше умела, — соврала Кира.

— Раньше — это когда? Вчера ты доила нормально.

— Я… забыла.

Марта закрыла глаза. Открыла. Подошла к козе. Села на корточки. Двумя движениями — быстрыми, точными, отработанными за двадцать лет — выдоила молоко в ведро. Встала. Протянула ведро Кире.

— Смотри и учись, — сказала она. — Заново.

Кира взяла ведро. Молоко было тёплым и пахло козой. В прошлой жизни она пила овсяное молоко, миндальное молоко, кокосовое молоко — любое молоко, кроме настоящего, потому что настоящее молоко было «не в тренде». Теперь она стояла с ведром настоящего козьего молока и понимала, что это — единственное молоко, которое у неё будет. Навсегда.

— Мама, — сказала Кира, и её голос дрогнул.

— Что?

— Мне нужно помыться. Пожалуйста. Мне нужна вода. Хоть какая-нибудь. Пожалуйста.

Марта посмотрела на неё долгим взглядом. В этом взгляде было много всего: усталость, раздражение, лёгкое беспокойство и — где-то на самом дне — что-то похожее на жалость. Или на любовь. Или на то и другое, смешанное в пропорциях, которые знают только матери.

— Колодец за домом, — сказала Марта. — Ведро там. Воду грей на печи, если хочешь тёплую. Но дрова экономь — зима близко.