Сергей Галактионов – Принцесса из деревни (страница 1)
Сергей Галактионов
Принцесса из деревни
Смерть — это не конец. Это просто смена аккаунта без возможности восстановления пароля.
Глава 1. Последний сторис
Кира Волкова умерла в двадцать пять лет, в среду, в семнадцать часов сорок две минуты, в ванной комнате с подогревом пола и арома свечами.
Это была хорошая ванная. Итальянская плитка цвета слоновой кости, раковина из каррарского мрамора, зеркало с подсветкой, которое делало кожу такой гладкой, что казалось — фильтры не нужны. Фильтры, конечно, были нужны. Фильтры были нужны всегда. Но зеркало создавало иллюзию, а иллюзия — это то, чем Кира Волкова зарабатывала на жизнь.
Миллион двести тысяч подписчиков.
Контракт с корейским брендом увлажняющих сывороток.
Контракт с российским брендом витаминов для волос, которые она никогда не пила.
Контракт на рекламу фитнес-браслета, который она надевала только для фото.
Квартира на Патриарших, которую оплачивал бывший бойфренд (он думал, что ещё не бывший, но Кира уже две недели не отвечала на его сообщения, потому что нашла бойфренда поинтереснее — с яхтой).
Жизнь Киры Волковой была красивой. Как картинка. Как сторис с фильтром «Париж», который делал всё чуть розовым и чуть нереальным.
В тот день — в среду, в последнюю среду своей жизни — Кира снимала контент.
«Мой идеальный день». Формат: вертикальное видео, двенадцать сторис, финальный рилс с монтажом.
Утро началось в шесть тридцать — не потому что Кира была жаворонком, а потому что в семь утра свет в квартире падал на кровать под идеальным углом, и одеяло выглядело как облако, и можно было снять пробуждение одним дублем.
Она поставила телефон на штатив, легла обратно, закрыла глаза, включила запись. Потянулась. Улыбнулась. Открыла глаза — медленно, как учила подписчиц в гайде «Утро без стресса: 7 шагов к идеальному пробуждению» (цена гайда — 2 990 рублей, продано 14 000 копий, Кира сама ни разу не следовала ни одному из семи шагов).
Дальше — кухня. Кофе. Не растворимый — боже упаси. Матча-латте на овсяном молоке с щепоткой корицы. Кира ненавидела матча-латте. На вкус это было как трава, перемолотая в пыль и залитая чем-то, что притворяется молоком. Но матча-латте хорошо смотрелась в кадре — зелёный цвет, белая пена, керамическая чашка ручной работы.
Потом — пилатес. Студия на Бронной, инструктор Алёна, которая говорила «дышите в живот» таким голосом, будто рассказывала сказку на ночь. Кира снимала себя в зеркале: леггинсы за двадцать тысяч, топ за двенадцать, кроссовки за сорок. Идеальная поза. Идеальный пресс. Идеальное всё.
Потом — бранч. Авокадо-тост, пашот, свежевыжатый. Кира съела три кусочка авокадо и отодвинула тарелку. Не потому что не хотела — хотела, очень хотела, она вообще всегда хотела есть, но контролировала себя с яростью, которую другие люди тратят на карьеру или спасение мира.
Потом — фотосессия для нового поста. Тема: «Естественная красота». Два часа в кресле визажиста, чтобы выглядеть так, будто на лице ничего нет.
Потом — ужин в ресторане с подругой Настей. Настя тоже была блогером, но поменьше — четыреста тысяч подписчиков, и она завидовала Кире с такой концентрированной ненавистью, что это можно было разливать в бутылки и продавать как энергетик. Они сфотографировались, обнявшись. Кира выложила фото с подписью «Мои люди 💕». Настя выложила то же фото с подписью «Лучшая 💕». Обе ненавидели это фото.
К семнадцати тридцати Кира вернулась домой. Сняла кроссовки. Сняла пальто. Прошла в ванную.
На лице — пилинг. На волосах — маска с кератином. На ногах — носки с увлажняющей пропиткой. Она была упакована в уходовые средства, как мумия в бинты, и при этом чувствовала себя уставшей, пустой и — если бы её спросили, а её никто не спрашивал — одинокой.
Телефон лежал на краю раковины. Она потянулась к нему, чтобы выложить последний сторис дня — вид из окна ванной, закат, свечи, подпись «Вечер для себя 🕯️».
Рука была мокрой.
Мрамор был мокрым.
Носок с увлажняющей пропиткой скользнул по итальянской плитке цвета слоновой кости.
Кира упала.
Затылок ударился о край раковины из каррарского мрамора. Того самого мрамора, который она выбирала три недели, потому что обычный мрамор был «слишком серым», а этот — «тёплый, с прожилками, как в римских термах». Мрамор был красивый. Мрамор был твёрдый. Мрамор не прощал ошибок.
Последнее, что видела Кира Волкова, — потолок ванной комнаты. Белый. Ровный. С маленьким пятном в углу, которое она просила маляра исправить, а маляр сказал, что это не пятно, а тень, и Кира не поверила, но так и не перезвонила ему.
Последнее, что думала Кира Волкова:
«Я даже сторис не выложила».
Потом — темнота.
Темнота пахла.
Это было первое, что Кира осознала. Не «где я?», не «что случилось?», не «я жива?». Нет. Первая мысль была: «Пахнет. Чем-то ужасным. Что-то протухло. Или кто-то умер. Или и то, и другое».
Она попыталась открыть глаза. Веки были тяжёлыми, будто на них положили мешки с песком. Голова гудела. Тело ломило. Всё тело — не так, как после пилатеса, когда болят конкретные мышцы с красивыми латинскими названиями, а как после того, как тебя переехал грузовик, потом сдал назад и переехал ещё раз.
Она открыла глаза.
Темнота никуда не делась. Но теперь в ней были контуры. Неровный потолок — не белый, не ровный, а бурый, в трещинах, с торчащими жёрдочками, между которыми виднелось что-то похожее на солому. Или на сено. Или на то, что когда-то было соломой, а теперь стало экосистемой.
Кира моргнула.
Что-то хрюкнуло. Не рядом, а у неё в ногах. Что-то тёплое, шершавое и живое толкнулось в её ступню.
Кира посмотрела вниз.
У неё в ногах лежал поросёнок. Маленький, грязный, с розовым пятачком, покрытым чем-то, о чём Кира предпочла бы не думать. Поросёнок смотрел на неё круглыми чёрными глазами с выражением абсолютного безразличия.
Кира закричала.
Не тем криком, которым кричат в фильмах ужасов — красивым, звонким, с идеально открытым ртом. Нет. Это был крик человека, который проснулся с поросёнком в ногах, ничего не понимает и находится на грани нервного срыва. Хриплый, сорванный, с нотками истерики и лёгким привкусом безумия.
Поросёнок хрюкнул и отполз.
Где-то справа закудахтали куры. Несколько кур. Кира повернула голову. На чём-то, что, видимо, считалось столом — грубая доска на двух пнях — сидели три курицы. Они смотрели на Киру с тем же безразличием, что и поросёнок. В мире этих кур крик голой обезьяны был событием, не заслуживающим внимания.
Дверь — вернее, то, что служило дверью: кусок дерева, привязанный к стене верёвкой — распахнулась.
В проёме стояла женщина.
Кира уставилась на неё и попыталась обработать увиденное. Мозг, привыкший к фильтрам и идеальным картинкам, буксовал.
Женщине было, на вид, лет пятьдесят. Может, пятьдесят пять. Лицо — как печёное яблоко: морщины, складки, обветренная кожа. Руки — красные, потрескавшиеся, с ногтями, обломанными до мяса. Волосы — неопределённого цвета, спрятанные под грязный платок. Платье — серое, мешковатое, заштопанное в четырёх местах.
Женщина открыла рот и сказала что-то.
Кира услышала слова и с ужасом поняла, что понимает их. Не на русском, нет. На каком-то другом языке — грубом, гортанном, похожем на смесь немецкого с чем-то славянским. Но она понимала. Как будто этот язык всегда жил в её голове, просто раньше молчал.
— Кирка! Опять орёшь? Что с тобой? Свинья укусила?
Кирка. Её звали Кирка. Не Кира, не Кирочка, не «Кира, привет, мы из бренда, хотим обсудить коллаборацию». Кирка.
— Мама, — ответила Кира, и голос, который вышел из её рта, был не её голосом. Тоньше, выше, моложе. Голос подростка. — Мама, что…
Женщина шагнула вперёд, наклонилась, потрогала Кирин лоб шершавой ладонью.
— Жара нет. Значит, не хворая. Вставай, лентяйка. Козу подоить надо. И кур покорми, а то опять яйца клевать начнут.
Кира сидела на чём-то, что называлось «кровать» только из вежливости. Это была доска, на которой лежал мешок, набитый чем-то колючим. Соломой, видимо. Вместо одеяла — кусок грубой ткани, которая пахла так, будто её стирали в болоте. Возможно, её стирали в болоте.
Кира посмотрела на свои руки.
Это были не её руки.
В прошлой жизни — господи, она уже думала об этом как о «прошлой жизни» — её руки были произведением искусства. Маникюр каждую неделю. Крем четыре раза в день. Солнцезащитный фактор на тыльную сторону ладоней. Кожа была такой гладкой, что фотографы просили её сниматься для рекламы колец без ретуши.
Руки, которые она видела сейчас, были маленькими, тощими, загорелыми до черноты. Ногти — грязные, обломанные. На ладонях — мозоли. На костяшках — ссадина. На запястье — грязный шнурок, завязанный узлом.
Кира подняла руки к лицу. Потрогала щёки. Впалые, угловатые. Нос — маленький, острый. Губы — сухие, потрескавшиеся.
Четырнадцать лет. Она была в теле четырнадцатилетней девочки.
— МАМА! — закричала Кира голосом, который был на октаву выше, чем она ожидала. — ГДЕ Я?!
Женщина — мать, Марта, как подсказала память этого чужого тела — посмотрела на неё с выражением, которое говорило: «Моя дочь сошла с ума, но у меня нет времени на это, потому что козу надо подоить».