Сергей Галактионов – Принцесса из деревни (страница 3)

Кира кивнула. Пошла к колодцу.

Колодец был старым, с покосившимся срубом и верёвкой, которая выглядела так, будто могла порваться в любую секунду. Кира опустила ведро. Подняла. Вода была ледяной и чистой — настолько чистой, что Кира на секунду забыла, где она, и просто стояла, глядя на своё отражение в ведре.

Из ведра на неё смотрело чужое лицо. Молодое, худое, с большими глазами и спутанными волосами цвета грязной соломы. Не уродливое — нет. Под слоем грязи, под усталостью, под четырнадцатью годами крестьянской жизни проступали правильные черты: высокие скулы, прямой нос, губы с чётким контуром.

Если бы это лицо попало ко мне на консультацию, подумала Кира, я бы сказала: потенциал есть. Уход, питание, увлажнение — и через полгода можно на обложку. Но здесь нет ухода. Нет питания. Нет увлажнения. Здесь есть козье молоко, печная зола и поросёнок по имени… а, у него нет имени. Он просто поросёнок.

Она подняла ведро. Понесла к дому. Ведро было тяжёлым — в прошлой жизни самое тяжёлое, что она поднимала, была сумка Hermès, и даже её обычно нёс ассистент.

Кира поставила ведро у печи. Плеснула воды в горшок. Разожгла огонь — это заняло двадцать минут, три обожжённых пальца и пять слов, которых нет ни в одном словаре. Нагрела воду до тёплого состояния.

Вышла за дом. Встала за хижиной, где никто не видел. Стянула рубаху.

Увидела своё тело.

Нет, подумала она. Нет, нет, нет.

Тело четырнадцатилетней крестьянки было тем, что в бьюти-индустрии назвали бы «проектом». Тощее — не стройное, как на подиуме, а именно тощее, с торчащими рёбрами и острыми ключицами. Кожа — загорелая до коричневого, с цыпками на руках и ссадинами на коленях. Ноги — кривоватые, с мозолями на ступнях, которые можно было использовать вместо наждачной бумаги. Волосы — спутанные, тусклые, с чем-то подозрительным у корней.

Кира плеснула на себя тёплой водой. Потёрла кожу руками. Грязь сходила неохотно, будто приросла. Мыла не было — Марта сказала, что мыло кончилось, — и Кира в отчаянии зачерпнула горсть золы из-под печи и стала тереть ею руки.

Зола была грубой. Кожа покраснела. Но — стала чище. На полтона. Может, на четверть тона. Кира тёрла и тёрла, и вспоминала, как в прошлой жизни рекламировала скраб из вулканического пепла за четыре тысячи рублей за банку. Теперь у неё был скраб из печной золы. Бесплатный. Органический. Стопроцентно натуральный. Ноль из десяти, не рекомендую.

Она вылила на себя остатки воды, надела рубаху обратно и села на землю.

Где-то в поле работал отец — Йорн. Огромный, молчаливый, с руками как лопаты. Кира видела его мельком, когда выходила: он стоял, согнувшись, над грядкой и что-то делал с землёй. За весь день он произнёс три слова. «Есть.» — утром. «Спать.» — вечером. И «Коза.» — когда коза снова сожрала кусок забора.

В хижине возились дети. Петька дразнил Анку, Анка плакала, Мик ел. Мик, кажется, всегда ел. Это был его основной вид деятельности и, судя по румяным щекам, он преуспевал.

Куры кудахтали. Поросёнок хрюкал. Коза жевала.

Кира сидела на земле, прислонившись спиной к стене хижины из глины и палок, и смотрела на закат.

Закат был красивым. По-настоящему красивым — не через фильтр «Париж», не через стекло панорамного окна, не через экран телефона. Просто небо, красное с золотым, над бесконечным полем, с силуэтом леса на горизонте и одинокой птицей, плывущей в потоке тёплого воздуха.

В прошлой жизни Кира сфотографировала бы этот закат, наложила бы фильтр, написала бы подпись: «Природа — лучший косметолог 🌅». Получила бы пятьдесят тысяч лайков.

Здесь не было телефона. Не было фильтра. Не было подписи. Не было лайков.

Был только закат. И она.

Ладно, подумала Кира. Ладно. Я не знаю, как я сюда попала. Я не знаю, зачем. Я не знаю, как вернуться. Но я знаю одно: я — Кира Волкова. Я убедила миллион женщин купить крем, который не работает. Я продала четырнадцать тысяч гайдов по утреннему пробуждению. Я выжила в индустрии, где тебя сожрут за один неудачный пост. Я справлюсь. Я не знаю как, но я справлюсь.

Но сначала мне нужно найти мыло.

И научиться доить козу.

И, может быть, не умереть.

Из хижины донёсся голос Марты:

— Кирка! Каша стынет! Есть иди!

Кира встала. Отряхнула рубаху. Посмотрела на свои грязные руки.

— Иду, мама, — сказала она.

И пошла есть серую кашу.

Глава 2. Манифестация принца

Каша была серой.

Не серой как асфальт — у асфальта есть характер, у асфальта есть текстура, асфальт хотя бы честен в своей серости. Нет. Эта каша была серой как отчаяние. Как понедельник без кофе. Как лицо человека, который только что узнал, что его рейс задержан на двенадцать часов, а зарядка для телефона осталась дома.

Кира сидела на лавке — грубой доске, прибитой к стене — и смотрела в миску. Миска была глиняной, с отколотым краем. Ложка — деревянной, с трещиной посередине. Каша — она даже не знала, из чего эта каша. Из какого-то зерна. Может, ячмень. Может, полба. Может, что-то, у чего нет названия в современном мире, потому что в современном мире это перестали есть ещё в Средневековье.

Ну, собственно, вот оно, Средневековье. Пожалуйста.

Кира поднесла ложку ко рту. Понюхала. Пахло ничем. Даже не невкусным — просто ничем. Как картон. Как воздух в пустой комнате. Как жизнь без смысла.

Она положила ложку обратно.

— Я не могу это есть, — сказала она.

Марта, которая кормила Мика с ложки (Мик не нуждался в кормлении — он прекрасно ел сам, но мать привыкла, а Мик не возражал), посмотрела на неё.

— Что значит «не можешь»?

— Это… это не еда. Это… субстанция. Серая субстанция.

— Это каша, — сказала Марта с интонацией человека, который объясняет очевидное идиоту. — Из ячменя. На воде. Как всегда.

— Как всегда, — повторила Кира.

— Как всегда, — подтвердила Марта.

Кира посмотрела на Петьку. Петька ел кашу с такой скоростью, будто за ним гнались. Ложка мелькала, каша исчезала, щёки раздувались. Анка ела медленнее, но тоже ела — аккуратно, маленькими ложечками, слизывая остатки с края миски. Мик ел всё, что попадало в радиус его досягаемости, включая кашу, корку хлеба, обрывок какого-то корнеплода и — кажется — кусочек воска от свечи.

Все ели. Все были сыты. Или хотя бы не голодны. Или хотя бы делали вид.

Кира отодвинула миску.

— Я не буду, — сказала она.

Марта не ответила. Забрала миску, разделила остатки между Петькой и Анкой. Петька получил свою долю с восторгом человека, выигравшего в лотерею. Анка — с тихой благодарностью.

Кира смотрела на это и чувствовала себя так, будто совершила преступление.

В прошлой жизни, подумала она, я отказывалась от еды, потому что не хотела. Потому что могла себе это позволить. Потому что в холодильнике всегда было что-то ещё — авокадо, хумус, крафтовый сыр за девятьсот рублей. Здесь холодильника нет. Здесь «что-то ещё» — это ничего. И я только что отдала свою порцию, которую можно было съесть, детям, которые едят за двоих, потому что не знают, будет ли ужин.

Ужин был. Та же каша. Кира снова не ела.

Она легла спать голодной, на доске с соломенным матрасом, рядом с поросёнком, который сопел ей в ухо, и думала о еде. Не о конкретной еде — не об авокадо-тосте и не о матча-латте. Просто о еде. О чём-нибудь. О чём угодно. Даже о серой каше, от которой она отказалась два часа назад.

Желудок свело.

Кира перевернулась на бок. Потом на другой бок. Потом на спину. Потом снова на бок.

Я не могу так, подумала она. Я не могу жить здесь. Я не могу есть эту кашу, спать на этой доске, дышать этим воздухом, жить в этой хижине с курами и поросёнком. Я — Кира Волкова. У меня был миллион подписчиков. У меня было всё. А теперь у меня — ничего. Ничего, кроме тела четырнадцатилетней крестьянки с мозолями и цыпками.

Она закрыла глаза.

Мне нужен план.

Мне нужен план, как выбраться отсюда.

И я знаю какой.

План был гениальным. По крайней мере, так думала Кира.

Она лежала на своей доске, глядя в дырявый потолок, через который мерцали звёзды, и прокручивала его в голове, как монтажировала рилс — кусок за куском, склейка за склейкой.

Шаг первый: отмыться. По-настоящему. Не ведром ледяной воды и горстью золы, а так, чтобы кожа стала чистой, волосы — блестящими, ногти — хотя бы не чёрными.

Шаг второй: привести себя в порядок. Найти лучшую одежду. Расчесать волосы. Сделать что-то с лицом — без косметики, без фильтров, но с тем, что есть.

Шаг третий: выйти к тракту — дороге, по которой ездят всадники, повозки, торговцы, — и «случайно» попасться на глаза кому-то важному. Вельможе. Рыцарю. Принцу. Кому угодно, у кого есть замок, ванна и хотя бы одна комната без кур.