Сергей Галактионов – Осколок бури (страница 2)

— Палыч! — Ринат, снаружи, громче. — Тут парни спрашивают — что с графиком? Второй блок взрывать по плану или ждём?

Артём убрал блокнот. Посмотрел на колонну. Свет внутри неё пульсировал быстрее, словно в ответ на его взгляд.

— Ждём, — сказал он. — Я поднимусь через десять минут. Никого сюда не пускай.

— Понял.

Шаги Рината удалились.

Артём остался один.

Он стоял в круглом зале, под миллионами тонн уральского гранита, рядом с объектом, которому — он был уверен — не место ни в одном учебнике геологии. Здравый смысл — тот самый, который вёл его по жизни, как рельс ведёт вагонетку — говорил: выйди, позвони заказчику, позвони в МЧС, позвони кому угодно. Это не твоя работа. Не твоя ответственность. Не твоя проблема.

Он сделал шаг к колонне.

Потому что здравый смысл — это прекрасно, но любопытство было сильнее.

Он не хотел трогать её. Он хотел рассмотреть. Подойти ближе, зарисовать грани, понять структуру кристалла, определить минерал. Инженерный подход: собрать данные, проанализировать, сделать вывод. Трогать — потом, если вообще.

На расстоянии вытянутой руки воздух стал другим. Теплее. Гуще. Пахло озоном и чем-то ещё — чем-то, чему нет названия: запах до грозы, когда небо ещё чистое, но кожа уже чувствует, что мир вот-вот расколется. Гул превратился в голос. Не слова — вибрация, которая резонировала с чем-то внутри Артёма, с чем-то, о существовании чего он не подозревал. Как если бы в его теле всю жизнь молчала струна, и вот кто-то впервые тронул её.

Он поднял руку. Не хотел. Поднял.

— Нет, — сказал он вслух и опустил руку.

Здравый смысл. Рельс. Вагонетка.

Он сделал шаг назад.

И тогда пол дрогнул.

Землетрясение пришло снизу — как удар кулаком по столу. Первый толчок подбросил Артёма на полголовы и швырнул на колено. Второй — длиннее, тягучий, как стон — прокатился через зал, и символы на стенах вспыхнули. Все разом. Золотой свет залил помещение, такой яркий, что Артём зажмурился, но свет проникал сквозь веки, сквозь ладони, которыми он прикрыл лицо, — он был везде, он шёл не снаружи, а изнутри, словно загорелся воздух.

Колонна пела.

Не гудела — пела. Звук, который Артём чувствовал, но не слышал, вырвался за пределы ощущений и стал слышимым: высокий, чистый, нечеловеческий тон, от которого зудели зубные пломбы и дрожали слёзы в уголках глаз.

Третий толчок. Потолок треснул. Посыпалась крошка — не бетонная, каменная. Граниту было всё равно на инженерные расчёты: он ломался.

— Палыч! — Ринат, откуда-то сверху, едва слышный за рёвом: — Палыч, тут всё сыплется! Уходим!

Артём вскочил. Ноги разъезжались на гладком полу, как на льду. Зал ходил ходуном. Колонна сияла чёрно-золотым — цвета смешивались, как нефть и мёд, — и от неё расходились волны. Не ударные — Артём видел их: круги ряби в воздухе, как от камня, брошенного в воду, только вода была реальностью, и круги расходились по ней, искажая всё: стены плыли, потолок дышал, пол проваливался и возвращался.

Он побежал к выходу.

Потолок треснул шире. Кусок гранита — с письменный стол — рухнул перед проёмом, перекрыв половину прохода. Артём перескочил, ободрал плечо, выскочил в коридор. Пыль. Темнота — фонарь потерял. Аварийное освещение — красные лампы под потолком — мигало, как сердце в агонии.

— Ринат!

— Здесь! — Луч фонаря ударил из пыльной темноты. — Лестница держится, давай!

Артём побежал на свет. За спиной — грохот, стон раздавленного камня, и пение — пение колонны, которое нарастало, заполняло коридор, заполняло голову, заполняло всё.

Лестница. Ступени. Вверх. Ринат впереди — Артём видел его спину, оранжевый жилет, каску. Первый пролёт. Поворот. Второй. Стены трескались — не трещинами обычными, а теми же узорами, теми же светящимися символами: они расползались по бетону бункера, как будто бункер заражался тем, что жило внизу.

Третий пролёт. Выход на верхний уровень. Коридор. Свет — дневной, серый, прекрасный — в конце. Ринат обернулся, крикнул что-то, чего Артём не расслышал за гулом.

Четвёртый толчок.

Потолок обрушился между ними.

Тонны бетона и арматуры рухнули с хирургической точностью — ровно посередине коридора, отрезав Артёма от выхода. Пыль ударила в лицо, забила рот, нос, глаза. Он упал, прикрыв голову руками.

Тишина.

Нет — не тишина. Пение. Оно никуда не делось. Оно стало ближе. Как будто колонна поднялась по лестнице вслед за ним.

Артём откашлялся. Сел. Ощупал себя: руки, ноги, рёбра — цело. Плечо саднило. Ладони ободраны. Мелочи. Он попытался встать — голова закружилась, и он схватился за стену.

Стена горела. Символы, узоры — они покрывали бетон вокруг него, пульсировали золотом, и бетон под ними был горячим. Не обжигающе — как батарея зимой. Тепло шло изнутри.

— Ринат! — крикнул он в завал. — Ринат, ты живой?

Глухой стук из-за тонн бетона. Живой. Но не достать.

Артём оценил завал. Минимум пять метров плотного мусора. Без техники не разобрать. Единственный путь — назад.

Вниз.

К колонне.

— Твою мать, — сказал он, и это было не ругательство, а констатация.

Он спускался медленно. Лестница держалась, но ступени потрескались, и перила вырвало из креплений. Аварийные лампы погасли; в темноте единственным светом были узоры на стенах — золотистые жилы, пульсирующие ровно и спокойно, как будто землетрясение их не касалось. Как будто оно было для них — не катастрофа, а пробуждение.

Артём считал ступени. Сорок семь до первого поворота. Тридцать два до второго. Двадцать шесть до третьего. Инженерная привычка — считай, пока считается. Пока можешь считать — ты в порядке.

Зал встретил его светом.

Колонна изменилась. Она была ярче — чёрно-золотой свет внутри неё клубился, вращался, ускорялся. Кристаллические грани потрескались, и из трещин сочились тонкие нити энергии — Артём не мог назвать это иначе: энергия — они тянулись к стенам, к полу, к потолку, подпитывая узоры, заставляя их гореть ярче.

Воздух вибрировал. Озон жёг ноздри.

И голос. Не пение больше — голос. Без слов, без языка, но с намерением. Колонна звала. Она звала его.

Артём стоял на пороге зала и смотрел на колонну. Логика — сухая, инженерная, спасительная — работала: конструкция нестабильна, выброс энергии неизвестной природы, контакт — непредсказуемые последствия. Не трогать. Не подходить. Искать альтернативный выход. Вентиляционная шахта, аварийный лаз, любая щель — только не это.

Он обвёл зал взглядом.

Вентиляции не было. Сквозняк, который чувствовал Ринат, шёл от колонны. Стены — сплошной гранит. Потолок — обрушен частично, но за обломками — только порода. Выхода не было.

Только колонна. И голос. И пятый толчок, от которого зал качнулся, и в трёх местах по стенам побежали настоящие трещины — не светящиеся, а обычные, серые, смертельные. Купол мог обрушиться в любую минуту. Если это произойдёт — двести тонн гранита, и от Артёма Чернова, тридцати лет, бывшего капитана, нынешнего прораба, разведённого, бездетного, не останется ничего, что можно положить в гроб.

Он посмотрел на свои руки. Ободранные, пыльные, с короткими ногтями и мозолями. Руки, которые строили мосты, клали стены, крутили гайки. Руки, привыкшие к инструменту, к конкретному, к понятному.

Руки покалывало. Как статическое электричество — но глубже, не на коже, а под ней, в мышцах, в костях. Покалывание шло от колонны. Она тянула его, как магнит тянет железо.

— Ладно, — сказал Артём. — Ладно.

Он пересёк зал.

Каждый шаг давался тяжелее предыдущего — не потому что пол мешал, а потому что воздух густел, как желатин. Последние три метра Артём шёл, как сквозь воду, и чувствовал, как каждый волосок на теле встаёт дыбом, как трещит электричество между пальцами, как гул заполняет пространство между мыслями, раздвигая их, впихиваясь, требуя внимания.

Он остановился перед колонной. Протянул руку.

Помедлил.

Подумал о матери. О том, как она звонит каждое воскресенье, и он каждое воскресенье обещает приехать, и не приезжает. Подумал об отце — о том, как отец рисовал с ним чертежи за кухонным столом, и карандаш в его пальцах двигался так уверенно, что казалось, будто линии уже существуют, а он просто проявляет их, как фотографию.

Подумал: Если это убьёт меня — по крайней мере, мне было любопытно. Это, в сущности, неплохая эпитафия для инженера.

Он коснулся колонны.

Мир разорвался.

Нет — мир раскрылся. Как оболочка, как яичная скорлупа, как старый бетон под отбойным молотком. Артём почувствовал это всем телом: реальность треснула по швам, и в трещины хлынул свет. Не золотой — все цвета одновременно, и ещё те, которым нет названия, которые глаз видит, а мозг не может обработать. Он закричал — и не услышал себя. Звук перестал существовать. Остались только свет и падение.

Он падал. Вверх, вниз, в сторону — направления потеряли смысл. Мимо неслись образы — не картинки, а куски реальности: горы с висящими в воздухе вершинами, океаны, горящие пурпурным огнём, города из стекла и кости, существа, для которых у языка не хватало слов, звёзды — не точки, а дыры в чём-то огромном, через которые лился иной свет. Он видел всё это за доли секунды и забывал, как забывают сны, — оставались только ощущения: масштаб, красота, ужас.