Сергей Галактионов – Лагранж (страница 3)

— Мы уложимся, — сказал Ревин. Не потому что знал это наверняка. Потому что это нужно было сказать. — Начинаем завтра в ноль-шесть-ноль-ноль по Гринвичу. Первая операция — стыковка «Факела» с «Колумбией». Кривцов, Жарков — со мной. Кэт, мне нужны ваши люди на манипуляторе. Лю — наблюдение и контроль с навигационного поста платформы. Вопросы?

Вопросов не было. Были взгляды — двенадцать пар глаз, отражающих свет центрального экрана, на котором медленно вращалась полупрозрачная модель корабля, ещё не существующего в реальности.

Ещё не существующего — но уже реального.

В 06:00 по Гринвичу следующего дня Ревин занял место у пульта управления стыковкой в командном модуле платформы. Рядом — Кривцов, с планшетом, на котором светилась схема стыковочного узла в разрезе. За стеной, в модуле с манипулятором, — Том Брэдли и Дженнифер Ито, готовые управлять «Канадарм-3М» — роботизированной рукой длиной семнадцать метров, способной перемещать объекты массой до сорока тонн с точностью, которую человеческая рука не способна обеспечить.

Двигательный модуль «Факел» висел в трёхстах двенадцати метрах от платформы. Тридцать одна тонна титана, углепластика, сверхпроводящих обмоток, ксеноновых баков и керамических сопел. Самый тяжёлый из трёх модулей, самый сложный, самый дорогой.

И его нужно было переместить на триста двенадцать метров и состыковать с центральным хабом «Колумбия» с точностью до долей миллиметра.

— Канадарм, доклад, — запросил Ревин.

— Канадарм к захвату готов, — ответил голос Брэдли. — Навожу на грапл «Факела». Расстояние до точки захвата — триста десять метров. Скорость сближения — ноль. Ожидаю команду.

Гранплом называли стандартный захватный стержень, установленный на каждом модуле — металлический штырь со специальной головкой, за которую манипулятор мог зацепиться и удерживать модуль, как человек удерживает стакан. Но стакан весит двести грамм, а «Факел» — тридцать одну тысячу килограммов. В невесомости вес не имеет значения. Масса — имеет. Инерция тридцати одной тонны означает, что любое движение, начатое однажды, продолжается вечно, пока на объект не подействует другая сила. Разогнать тридцать одну тонну легко. Остановить — так же легко. Остановить точно — в нужном месте, с нужной ориентацией, с нужной скоростью — невозможно без вычислений, которые выполнялись каждую секунду бортовым компьютером манипулятора.

— Начинаю подвод, — скомандовал Ревин. — Малая тяга. Скорость сближения — не более ноль-одного метра в секунду.

Десять сантиметров в секунду. Скорость минутной стрелки часов. На этой скорости «Факел» доберётся до «Колумбии» примерно за пятьдесят минут. Пятьдесят минут ожидания, контроля, микрокоррекций. Ревин был к этому готов. Он провёл сотни часов на симуляторе, отрабатывая эту операцию. Но симулятор — это модель, а модель — это приближение, и между приближением и реальностью лежит пропасть, которую не перепрыгнуть никаким количеством тренировок.

Первые тридцать минут прошли без событий. «Факел» плыл к «Колумбии» — медленно, величественно, как айсберг в штиль. Ревин следил за телеметрией: шесть степеней свободы контролировались непрерывно — три оси перемещения, три оси вращения. Отклонения не превышали допуска. Температура обшивки: плюс сто восемнадцать по Цельсию на солнечной стороне, минус сто сорок три — на теневой. Разница в двести шестьдесят один градус между двумя поверхностями одного и того же объекта, разделёнными тремя метрами расстояния. Космос не знает полутонов.

На дистанции пятидесяти метров Ревин перешёл на ручное управление.

Это не было предусмотрено протоколом — автоматика могла довести модуль до стыковки самостоятельно. Но Ревин хотел чувствовать. Хотел, чтобы тридцать одна тонна прошла через его руки, через джойстик, через кабель и радиоканал, и встала на место так, как он считал правильным. Это было нерационально, и он это знал. Он сделал это всё равно.

Манипулятор захватил «Факел» за граппл на дистанции тридцати метров. Ревин почувствовал момент захвата — едва ощутимое изменение инерции, переданное через конструкцию платформы. Теперь «Факел» был частью системы, связан с платформой через семнадцатиметровую руку из углепластика и титана.

— Захват подтверждён, — доложил Брэдли. — Удержание стабильное. Начинаю подвод к стыковочному узлу «Колумбии».

Двадцать метров. Пятнадцать. Десять.

На дистанции десяти метров включилась система лазерного позиционирования — четыре лазерных луча, образующих крест на стыковочной мишени «Колумбии». Перекрестие должно было совпасть с центром мишени — кружком диаметром шесть миллиметров, нанесённым на стыковочный фланец.

— Вижу крест, — сказал Кривцов, наблюдавший через камеру ближнего обзора. — Смещение... два миллиметра влево, один вниз. Корректирую.

Манипулятор сдвинул «Факел» на два миллиметра влево. Затем — на один миллиметр вниз. Крест лёг в центр мишени.

Пять метров. Три. Два.

На дистанции одного метра Ревин переключил камеру на максимальное увеличение. Стыковочные фланцы обоих модулей заполнили экран — два кольца из нержавеющей стали, каждое диаметром восемьдесят сантиметров, каждое с двадцатью четырьмя отверстиями для стяжных болтов, каждое отполированное до зеркального блеска, чтобы обеспечить герметичность при прижатии.

И тогда он увидел.

Или, точнее, — увидел Кривцов.

— Стоп! — Голос Кривцова прорезал тишину командного поста, и Ревин мгновенно нажал кнопку аварийной остановки манипулятора. «Факел» замер.

— Что? — спросил Ревин. Одно слово. Максимум информации за минимум времени.

— Фланец. Смотрите на фланец «Факела». Поверхность.

Ревин посмотрел. И не увидел ничего — зеркальный блеск стали, чуть искажённый выпуклостью широкоугольного объектива камеры.

— Я ничего не вижу.

— Именно, — сказал Кривцов, и его голос звучал так, как звучит голос хирурга, обнаружившего на снимке то, чего там быть не должно. — Вы не видите зазор. Но он есть. Включите лазерный профилометр.

Ревин включил. Лазерный профилометр — прибор, сканирующий поверхность тонким лучом и измеряющий рельеф с точностью до микрометра — прошёлся по стыковочному фланцу «Факела». Данные пошли на экран в виде цветовой карты: синее — впадины, красное — выступы, зелёное — номинал.

Зелёного было много. Но в правом верхнем секторе фланца — от позиции «2 часа» до позиции «4 часа», если представить циферблат, — проступило жёлтое. Затем — оранжевое. На участке длиной около ста двадцати миллиметров и шириной около пятнадцати поверхность фланца была выше номинала.

На два целых три десятых миллиметра.

Два целых три десятых миллиметра.

На Земле, в кабинете, за чертёжным столом, это число звучит как ничто. Толщина тонкого картона. Диаметр грифеля механического карандаша. Расстояние, которое человеческий глаз не способен оценить без инструмента.

Но Ревин знал, что означали эти два целых три десятых миллиметра здесь, на орбите, на стыковочном фланце модуля, который должен был выдерживать нагрузки маршевого двигателя. Он знал это так же хорошо, как знал собственное имя.

Стыковочный фланец — это не просто кольцо. Это точка передачи нагрузки. Когда VASIMR включится на полную мощность, тяга — пусть небольшая, всего пять ньютонов, но приложенная непрерывно, часами, днями, неделями — будет передаваться с двигательного модуля на центральный хаб через это кольцо. Через двадцать четыре болта. Через поверхность контакта, которая должна быть идеально ровной, чтобы нагрузка распределялась равномерно.

Если поверхность неровная — нагрузка концентрируется. Возникает точка напряжения. В этой точке металл работает не так, как рассчитывали конструкторы. Он работает больше. Он устаёт быстрее. И в какой-то момент — через месяц, через три, через шесть — он может не выдержать.

Два целых три десятых миллиметра — это не ошибка. Это приговор.

— ЦУП, — вызвал Ревин. — Здесь «Орбитальная платформа-один». Прошу соединить с группой конструкторского сопровождения.

Задержка связи на низкой орбите — доли секунды, практически незаметная. Но Ревину показалось, что прошла вечность, прежде чем в динамике зазвучал голос Павла Григорьевича Степанова, ведущего конструктора из РКК «Энергия».

— Слышу вас, Алексей Павлович. Что у вас?

— Лазерная профилометрия стыковочного фланца «Факела». Сектор от шестидесяти до ста двадцати градусов. Превышение номинала на два-три миллиметра. Протяжённость — сто двадцать миллиметров. Передаю данные.

Пауза. Ревин представил, как Степанов — грузный, лысеющий, с вечной чашкой остывшего чая на столе — смотрит на экран, на который приходят данные лазерного скана. Представил, как Степанов снимает очки, протирает их и надевает снова — жест, который означал, что он видит нечто, не укладывающееся в его картину мира.

— Это... невозможно, — наконец сказал Степанов. — Фланец проходил финальный контроль перед отправкой. Допуск — пятьдесят микрометров. Ноль-пять миллиметра. У меня протокол измерений. Фланец был в допуске.

— Фланец был в допуске на Земле, — уточнил Ревин. — Сейчас он на орбите. Одиннадцать суток на орбите. Пять тысяч семьсот термоциклов — нагрев до плюс ста двадцати на солнце, охлаждение до минус ста пятидесяти в тени, каждый виток — девяносто минут. Около шестидесяти трёх циклов в сутки. Пять тысяч семьсот циклов с амплитудой двести семьдесят градусов.