Сергей Галактионов – Лагранж (страница 5)

Ревин почувствовал, как уголки его губ поднимаются. Это было похоже на улыбку, хотя он не был уверен — он не улыбался достаточно часто, чтобы узнавать это ощущение безошибочно.

— Идите спать, — сказал он. — Оба. У нас завтра ещё двадцать две тонны, которые нужно поставить на место.

Кэт и Лю уплыли в сторону спальных модулей. Ревин остался один в командном посту.

Он подплыл к обзорному куполу и посмотрел наружу.

Там, в черноте, освещённый косым светом терминатора, висел скелет «Лагранжа» — два модуля, соединённые воедино, с торчащими во все стороны стыковочными фланцами, кронштейнами, кабельными каналами. Он был уродлив. Он был незакончен. Он был прекрасен.

Ревин положил ладонь на стекло купола. Стекло было холодным — всегда холодным, как всё в космосе. За стеклом — вакуум. За вакуумом — корабль. За кораблём — Марс. За Марсом — всё остальное.

Он стоял так долго — может быть, минуту, может быть, десять. Потом убрал руку, оставив на стекле туманный отпечаток ладони, который медленно таял в сухом, рециркулированном воздухе станции.

Девяносто пять дней до завершения.

Он оттолкнулся от купола и поплыл к спальному модулю. Завтра будет «Тяньгун».

Глава 2. Допуск на ошибку

Сон в невесомости — это искусство капитуляции.

Ревин так и не научился ему до конца, хотя провёл на орбите уже шестые сутки. Тело, привыкшее за пятьдесят два года к тому, что «вниз» — это направление, отказывалось принимать новые правила. Вестибулярный аппарат посылал сигналы, которые не совпадали с тем, что видели глаза, и мозг, не в силах разрешить конфликт, отвечал тупой, ноющей головной болью, которая начиналась за глазницами и расползалась к вискам. В первые двое суток Ревин принимал «Прометазин» — антигистаминный препарат, который подавлял тошноту, но делал мысли вязкими, как загустевший мёд. На третий день он отказался от таблеток. Тошнота осталась, но ясность мышления стоила дороже.

Он спал в мешке, пристёгнутом к стене спального модуля, в положении, которое на Земле выглядело бы как стояние — вертикально, с руками, свободно парящими перед грудью. Руки в невесомости всегда стремились в одно и то же положение — чуть согнутые в локтях, на уровне солнечного сплетения, как у манекена. Мартынов называл это «позой зомби» и утверждал, что через месяц привыкаешь, через два — перестаёшь замечать, а через три — начинаешь скучать по ней на Земле.

В 05:30 по Гринвичу Ревин открыл глаза. Не от будильника — будильник был выставлен на 05:45. Его разбудил звук, которого не должно было быть: тонкий, высокий, на грани слышимости, похожий на комариный звон. Он длился три-четыре секунды, затем смолк. Ревин лежал — висел — в темноте, прислушиваясь. Звук не повторился.

Он расстегнул спальный мешок и выплыл в общий коридор. Остановился, положил ладонь на переборку. Вибрации не было. Температура — нормальная. Ревин постоял так полминуты, потом двинулся к командному посту.

Марина Остапчук была уже там — она несла ночную вахту и сидела — насколько можно «сидеть» в невесомости — перед мониторами, зафиксировав ноги в напольных петлях.

— Слышали? — спросил Ревин.

Остапчук подняла брови.

— Что именно?

— Звук. Высокочастотный. Секунды три назад.

— Я ничего не слышала. Но... — она повернулась к экрану с данными акустического мониторинга. Платформа была оснащена микрофонами, распределёнными по всем отсекам — не для подслушивания, а для диагностики. Конструкция «говорит»: скрипы, щелчки, стоны металла — всё это информация. — Посмотрим...

Она прокрутила запись назад. На спектрограмме — графическом представлении звука, где горизонтальная ось — время, вертикальная — частота, а цвет — громкость — Ревин увидел тонкую линию на частоте четырнадцать тысяч герц. Три точки восемь секунды длительностью. Амплитуда — едва выше фонового шума станции.

— Есть, — сказала Остапчук. — Четырнадцать килогерц. Источник... — она постучала по клавиатуре, переключаясь между микрофонами. — Стыковочный узел «Факел-Колумбия».

Ревин почувствовал, как внутри что-то сжалось — короткое, быстрое ощущение, не страх и не тревога, а нечто более глубокое. Профессиональное чутьё. Голос опыта, который говорил: обрати внимание. Не игнорируй.

— Термическое? — спросил он.

— Вероятно. Мы входим в тень через... — Остапчук проверила орбитальные параметры, — двенадцать минут. Обшивка начинает остывать. Перепад температуры — сорок градусов за последние пятнадцать минут.

Ревин кивнул. Станция на низкой орбите проходила полный цикл «день-ночь» каждые девяносто две минуты. Каждые сорок шесть минут — переход из солнечного света в тень Земли. Каждый такой переход — термический удар. Обшивка, нагретая до ста двадцати градусов, за пятнадцать минут охлаждается до минус ста пятидесяти. Материалы расширяются и сжимаются. Конструкция дышит. Иногда она при этом издаёт звуки.

Обычно это нормально. Но «обычно» не включало свежий стыковочный узел с компенсационной проставкой, установленной двенадцать часов назад.

— Я проверю, — сказал Ревин.

— Алексей Павлович, может, подождём до подъёма? Дмитрий Андреевич может...

— Я проверю сам.

Он сказал это тем тоном, который не предполагает продолжения дискуссии, и двинулся к стыковочному узлу.

Стыковочный узел между «Факелом» и «Колумбией» находился в переходном тоннеле — трубе диаметром восемьдесят сантиметров и длиной два с половиной метра. Тесно. Ревин протиснулся внутрь, развернулся так, чтобы видеть внутреннюю поверхность фланцевого соединения — то самое кольцо с двадцатью четырьмя болтами, которое они вчера затянули динамометрическим ключом.

Он включил налобный фонарь. Луч скользнул по металлу — тускло-серая поверхность нержавеющей стали, головки болтов с маркерной краской (чёрная полоса через грань головки и фланец — если болт открутится, полосы разойдутся, и это видно невооружённым глазом). Все полосы целые. Все болты на месте.

Ревин достал из набедренного кармана ультразвуковой толщиномер — прибор размером с мобильный телефон, способный измерять толщину металла с точностью до одной сотой миллиметра. Приложил датчик к фланцу. Показания: двадцать два целых три десятых миллиметра. Номинал — двадцать два и три. Совпадение. Перешёл на следующую точку. Двадцать два и двадцать девять сотых. Следующая. Двадцать два и тридцать одна сотая.

Он замер.

Двадцать две целых тридцать одна сотая. Номинал — двадцать две и три десятых. Отклонение — одна сотая миллиметра. Десять микрометров. Толщина человеческого волоса.

Это могла быть погрешность прибора. Ультразвуковой толщиномер измеряет толщину по времени прохождения звуковой волны через металл — импульс частотой пять мегагерц входит в поверхность, отражается от противоположной стенки и возвращается. Время пролёта — микросекунды. Скорость звука в стали — пять тысяч девятьсот метров в секунду. Делим расстояние на скорость — получаем толщину. Точность зависит от температуры — скорость звука в металле меняется с температурой, и если прибор откалиброван при двадцати градусах, а фланец сейчас имеет температуру минус десять (переходный тоннель — самое холодное место в конструкции), то погрешность может составить...

Ревин произвёл расчёт в уме. Температурный коэффициент скорости звука в нержавеющей стали 316L — минус ноль целых семь десятых метра в секунду на градус. Разница температур — тридцать градусов. Изменение скорости — двадцать один метр в секунду. На толщине двадцать два миллиметра это даёт погрешность... около восьмидесяти микрометров. Восемь сотых миллиметра.

Его отклонение — одна сотая. В пять раз меньше температурной погрешности.

Иными словами — ничего. Шум. Призрак.

Он измерил ещё двадцать точек. Все — в допуске с учётом температурной поправки. Звук не повторился. Фланец был цел, проставка на месте, болты затянуты.

Ревин выбрался из тоннеля, убрал толщиномер и поплыл обратно к командному посту. По дороге он думал о том, что отклонение в одну сотую миллиметра — ниже порога значимости. Что звук на четырнадцати килогерцах — нормальное термическое «дыхание» конструкции. Что он встал на полчаса раньше и полез в тесный тоннель из-за ничего.

И он думал о том, что, если бы не полез, он бы не знал, что это «ничего». А незнание на орбите стоит дороже, чем полчаса сна.

Стыковка «Тяньгуна» началась в 06:20 — с двадцатиминутным опозданием, вызванным тем, что Ревин потребовал дополнительный цикл проверки стыковочного узла на принимающей стороне «Колумбии» перед тем, как подводить китайский модуль. Кэт не возражала. Лю — тоже. Оба прочитали его отчёт о ночном инциденте.

Навигационно-научный модуль «Тяньгун» был самым компактным из четырёх элементов корабля — двадцать две тонны, длина — девять метров, диаметр — три и восемь десятых метра. Но он был и самым хрупким. Внутри, за многослойной обшивкой, находилось оборудование, которое не терпело ударов, вибраций и перегрузок: квантовый генератор запутанных фотонов для защищённой связи, лазерные гироскопы навигационной системы, рубидиевые атомные часы с нестабильностью десять в минус тринадцатой степени, звёздные датчики с ПЗС-матрицами, чувствительными к одиночным фотонам.

Лю лично проверил каждый датчик перед тем, как дать разрешение на подвод. Он подплывал к экрану, вызывал телеметрию «Тяньгуна» — модуль всё ещё висел автономно, в двухстах метрах от платформы, на собственном бортовом питании, — и проверял показания одного прибора за другим. Ревин наблюдал за ним из командного поста и видел нечто, чего не мог описать иначе как «диалог»: Лю смотрел на цифры, и цифры что-то ему говорили, и он кивал — едва заметно, одним движением подбородка, — и переходил к следующему прибору.