Сергей Галактионов – Лагранж (страница 1)
Сергей Галактионов
Лагранж
«Точка Лагранжа — это точка в пространстве, где гравитационные силы двух массивных тел и центробежная сила вращающейся системы отсчёта уравновешивают друг друга. В этой точке малое тело может оставаться неподвижным относительно двух больших. Это — точка равновесия. Точка баланса. Точка, где всё сходится.»
Глава 1. Точка сборки
Стыковочный узел станции «Орбитальная платформа-1» принял на себя первый удар в 04:17 по Гринвичу — мягкий, едва ощутимый толчок, похожий на то, как причаливает лодка к пирсу в безветренный день. Но Алексей Ревин знал, что за этой мягкостью стоят четырнадцать месяцев баллистических расчётов, три перенесённых окна запуска и шестьсот тонн жидкого кислорода и керосина, сожжённых ракетой-носителем «Амур-7» на участке выведения.
Он почувствовал стыковку кожей — не ушами, не вестибулярным аппаратом, а именно кожей, кончиками пальцев, которые лежали на поручне переходного тоннеля. Металл передал вибрацию, и Ревин на мгновение закрыл глаза, позволив ей пройти через ладонь, вверх по предплечью, раствориться где-то в грудной клетке. За двадцать два года работы в ракетно-космической отрасли он научился доверять этому ощущению. Приборы показывают цифры. Кожа показывает правду.
— Захват подтверждён, — произнёс голос из динамика над его головой. Голос принадлежал Марине Остапчук, бортинженеру платформы, и звучал с той профессиональной ровностью, которая даётся людям, прожившим на орбите больше года. — Стягивание штатное. Давление в переходном отсеке — норма. Алексей Павлович, ваши прибыли.
Ревин открыл глаза.
Через круглый иллюминатор стыковочного узла он видел только фрагмент обшивки транспортного корабля — серую, покрытую микрократерами поверхность, залитую косым солнечным светом. Где-то за этой обшивкой, в тесном жилом модуле «Союза-МС», сидели четверо его инженеров, пристёгнутые к креслам, с затёкшими ногами и пересохшими губами после семичасового перелёта. Он знал каждого. Отбирал лично.
Сергей Кривцов — конструктор двигательных систем, тридцать восемь лет, защитил докторскую по магнитогидродинамике плазменных ускорителей в тридцать один. Худой, нервный, с привычкой грызть колпачок ручки — привычкой, которая в невесомости приобретала комические последствия, потому что колпачки имели обыкновение уплывать и обнаруживаться в самых неожиданных местах. Кривцов знал магнитные поля так, как некоторые люди знают лица — интуитивно, без вычислений, чувствуя топологию силовых линий кончиками нейронов.
Наталья Ким — специалист по материаловедению, сорок один год, кандидат технических наук, двенадцать лет работы в ВИАМ — Всероссийском институте авиационных материалов. Она могла по звуку щелчка ногтем по титановому листу определить марку сплава с точностью, которую лаборатория достигала лишь после спектрального анализа. Молчаливая, сосредоточенная, с короткой стрижкой, которая в невесомости превращалась в угольно-чёрный ореол вокруг её круглого, неизменно серьёзного лица.
Дмитрий Жарков — инженер-электрик, двадцать девять лет, самый молодой в группе, кандидатская по сверхпроводящим системам. Ревин взял его за две вещи: во-первых, Жарков мог вслепую, на ощупь, разобрать и собрать токовый ввод криогенной системы — навык, бесценный в скафандре, где перчатки толщиной в сантиметр превращают пальцы в неуклюжие обрубки. Во-вторых, у Жаркова был абсолютный покой нервной системы. Ревин видел результаты психологического тестирования: пульс Жаркова при имитации разгерметизации поднялся с шестидесяти двух до шестидесяти пяти ударов в минуту.
И Олег Мартынов — бортинженер, специалист по системам жизнеобеспечения, тридцать пять лет, два полёта на МКС. Единственный в команде, кто уже жил в космосе. Его присутствие было не столько техническим, сколько антропологическим — Мартынов знал, как пахнет станция на третий месяц, как звучит вентиляция в четыре утра, когда все спят, как тело человека протестует против вечного падения и как его уговорить продолжать работу.
Четверо. Его четверо.
Ревин оттолкнулся от поручня и поплыл к выравнивающей камере, привычно подтягиваясь и разворачиваясь в пространстве, где понятия «верх» и «низ» были лишь вопросом договорённости. Он был на платформе уже третьи сутки — прилетел первым, один, на грузовом «Прогрессе», переделанном под пилотируемый вариант. Три дня он провёл в проверке российского сегмента платформы, в бесконечных тестах и перетестированиях, в переговорах с ЦУПом в Королёве и в молчаливом созерцании того, что плавало за иллюминатором обзорного купола.
А за иллюминатором плавало будущее.
Три модуля — каждый размером с железнодорожный вагон, каждый массой от двадцати двух до тридцати одной тонны — висели в пустоте в трёхстах метрах от платформы, удерживаемые на месте слабыми импульсами маневровых двигателей. Они прибыли сюда в разное время, на разных ракетах, с разных космодромов: российский двигательный модуль «Факел» — с Восточного на «Амуре-5», американский центральный хаб «Колумбия» — с мыса Канаверал на Falcon Heavy, китайский навигационно-научный модуль «Тяньгун» — с Вэньчана на «Чанчжэн-9». Три обрубка металла и композита, три порождения трёх разных инженерных школ, трёх разных философий проектирования, трёх разных систем стандартов — и все три должны были стать одним кораблём.
Кораблём «Лагранж».
Ревин помнил момент, когда увидел модули впервые — не на чертежах, не на экране, а вживую, в вакууме, залитые солнцем. Он подплыл к обзорному куполу, и они были там — три объекта, неподвижно зависшие на фоне чернильной пустоты, и за ними, далеко внизу, голубая дуга земного горизонта. Он простоял — нет, простоял неправильное слово — он провисел у купола сорок минут, забыв о расписании, о протоколах, о том, что на Земле семьдесят три человека ждут его доклада по каналу связи. Сорок минут он смотрел на три куска металла и думал о том, что через несколько недель они станут первым в истории человечества кораблём, способным доставить людей на другую планету.
Не автоматической станцией. Не зондом. Кораблём.
Он никому не рассказал об этих сорока минутах. Есть вещи, которые инженер хранит при себе.
Американцы прибыли через шесть часов.
Их «Орион» подошёл к платформе со стороны, противоположной Солнцу, и Ревин наблюдал стыковку из обзорного купола — тёмный конус капсулы на фоне звёзд, проблесковые огни маневровых двигателей, медленное, почти торжественное вращение, когда автоматика выравнивала стыковочные оси. Американцы любили точность. Их допуск на осевое смещение при стыковке составлял три миллиметра — вдвое жёстче, чем требовал российский стандарт. Ревин не считал это преимуществом. Он считал это расточительством — топлива, времени, вычислительных ресурсов. Шесть миллиметров — вполне достаточный допуск для стыковочного механизма, спроектированного с запасом. Но американцы не доверяли запасам. Они доверяли контролю.
Первой из «Ориона» выплыла Кэтрин Чэнь.
Ревин видел её фотографии в досье — худощавая женщина сорока четырёх лет с азиатскими чертами лица и короткой стрижкой, — но фотографии не передали главного. Кэтрин Чэнь двигалась в невесомости так, будто родилась в ней. Ни одного лишнего движения, ни одного неточного хвата. Она выплыла из переходного люка, мгновенно оценила пространство — Ревин увидел, как её взгляд метнулся по стенам, по поручням, по маркировке аварийных выходов, — и плавно развернулась к нему, протянув руку.
— Доктор Ревин. Кэтрин Чэнь. Рада наконец увидеть вас в трёх измерениях.
Рукопожатие в невесомости — отдельный навык. Слишком сильное — и оба начнут вращаться. Слишком слабое — и получится неловко. Ревин пожал её руку ровно так, как нужно: средне, с фиксацией второй рукой за поручень.
— Четвёртое измерение тоже присутствует, — сказал он. — Вы на два часа раньше расписания.
— Баллистики в Хьюстоне нашли более короткую фазировочную орбиту. Сэкономили полтора витка.
— Топливо?
— Минус восемьдесят килограмм гидразина из маневрового запаса.
Ревин чуть поднял бровь. Кэт — она сама представилась сокращённым именем через десять минут знакомства — поймала его взгляд.
— Я знаю, о чём вы думаете. «Американцы потратили топливо, чтобы прилететь раньше. Нетерпеливые.»
— Я думал: «Два лишних часа — это двенадцать дополнительных проверок стыковочного узла перед прибытием китайской группы».
Кэт улыбнулась — быстро, одними уголками губ.
— Тоже неплохо.
За ней из люка появились её инженеры: Маркус Уолш — специалист по радиационной защите, крупный рыжеволосый мужчина с руками хирурга и голосом проповедника; Дженнифер Ито — инженер-конструктор, отвечающая за жилой модуль, молчаливая японо-американка с докторской из Калтеха; Рамеш Патель — специалист по термальным системам, родом из Мумбаи, гражданин США, семь патентов на радиаторы космических аппаратов; и Том Брэдли — бортинженер, второй полёт, бывший пилот ВМС, переучившийся на инженера после травмы спины, которая закрыла ему дорогу в истребители, но, по иронии судьбы, не помешала летать в космос, где спина не несёт нагрузки.
Восемь человек на платформе. Ждали ещё четверых.
Лю Вэйдун прибыл последним, и его прибытие едва не стало первым инцидентом миссии.