Сергей Филиппов – Голоса Бестиария. Сборник рассказов (страница 9)

Она все стояла у школы и ждала. Последние первоклассники с родителями расходились по домам. Оксана растерянно оглядывалась. Рядом с ней, с рюкзачком за плечами, вытянувшись в струнку, стоял мальчик, назвавшийся Максимом. На лице у него – такая же растерянность, в глазах – испуг. С матерью явно что-то было не так, и от этого ему было страшно. Оксана посмотрела в упор в лицо мальчика. Губы дрожат, вот-вот расплачется… Вроде не притворяется.

– Ма-ам… Пойдем домой, а?

Оксана присела так, чтобы ее лицо оказалось на одном уровне с лицом мальчика. Попыталась смягчить взгляд и голос:

– Послушай…

А голос предательски дрожал:

– Послушай… Давай так: пошутили и хватит, а? Вы меня изрядно попугали. Я действительно очень испугалась… Елена Сергеевна вообще, по-моему, теперь думает, что я сумасшедшая… Ну? Попугали, пошутили, подурачились и все, ладно? Где Максим? Где он прячется? Я не буду его ругать, пусть выходит.

Испуг в глазах у мальчишки не только не исчез, не сменился озорной смущенной улыбкой ребенка, неудачный розыгрыш которого раскрыт взрослым, но превратился в неподдельный ужас. Оцепенев, он неподвижным взглядом вперился в Оксану. Тоже явно поверил, что она сошла с ума.

– Мам… – неожиданно раздался его тихий нерешительный голос, словно откуда-то издалека.

– Да… – машинально отозвалась Оксана.

– Можно… можно я поживу какое-то время у папы с тетей Таней?

3.

Господи! Ну конечно! Виктор! Вот кто поможет. Он ведь отец, уж он-то узнает собственного сына. Бывший муж Оксаны, отец Максима, жил в другом микрорайоне города со своей женой Татьяной. Иногда они брали Максимку к себе на недельку-другую: погостить, пообщаться. Своих детей у Татьяны с Виктором не было.

Он, Виктор… Он должен помочь… А в чем? Да как в чем! Раскрыть этот всеобщий обман! Заговор… Ведь сама она уже ничего, ну абсолютно ничегошеньки, не в состоянии понять. Ситуация сегодняшнего дня была похожа на самый кошмарный сон, который Оксане доводилось когда-либо видеть. Судите сами. С утра женщина добросовестно приводит в школу своего ребенка, которого она, безусловно, отлично знает (уж матери ли не знать свое чадо!) и помнит. Так помнит, что и глаза закрывать не надо: и так образ его, кровиночки, всегда перед глазами стоит. И вот этого самого ребенка – сорванца с ярко рыжими вихрами, веснушчатого, зеленоглазого, вертлявого, озорного – мать собственной персоной привела в школу, помогла переодеться, переобуться, проводила до дверей класса. И – все. Больше его нет. Того сына, которого она знала всю его жизнь от момента его появления на свет. Которого сама растила: сначала с мужем, потом одна. Словно и не было никогда. Словно испарился, растаял. А все о нем дружно, как по команде, забыли. Кроме нее, Оксаны. Матери.

В голове, точно в бреду, проносились воспоминания о событиях последних минут. Вот она стоит в школьном вестибюле, не чувствуя абсолютно ничего (слишком сильно было потрясение!), и, по-видимому, действительно производя впечатление сумасшедшей, растерянно бормочет, не слыша собственного голоса: «Это не Максим!» У учительницы от услышанного, кажется, сильно вытягивается лицо. Затем выражение крайнего изумления и недоумения сменяется настороженным взглядом. Она осторожно произносит, решив, вероятно, что ослышалась: «Простите?» – «Это же не Максим!» – кричит Оксана теперь уже изо всех сил. Во-первых, для того, чтобы перекричать шум в ушах и услышать саму себя; а во-вторых, она, кажется, догадалась, что учительница, по всей видимости, просто перепутала мальчиков. По рассеянности. Чужого ребенка приняла за ее сына. Не успела, наверное, еще выучить имена: начало года, все-таки; первый класс; дети новые, не всех сразу запомнишь.

И Оксана, уже придя в себя, горячо объясняет учительнице, что это чужой мальчик, которого она не знает, а что у ее Максимки – ярко рыжие вихры, веснушки, зеленые глаза в серую крапинку: «Такой очень подвижный мальчик… невысокого роста… все время на уроках у вас вертится, болтает, дерется часто… Он, может, в классе сидит? Стоит в углу? Дальше мысли у Оксаны путаются. В памяти – провал. И на фоне этой черной провальной ямы всплывает скептический и вместе с тем озабоченный взгляд учительницы и холодно брошенный вопрос: «С вами все в порядке?» Какое там в порядке! Ребенок пропал! «Максим Перов… Вы что? Не помните? – упрямо настаивает Оксана, как одержимая. – Его сложно не запомнить! Он очень, очень заметный…» И вновь по тому же кругу: рыжеволосый, серо-зеленоглазый, веснушчатый, очень подвижный мальчик, сверхподвижный…

И вдруг Оксана осеклась: да ведь это для родной матери свой ребенок самый яркий и запоминающийся; для чужой женщины, пусть даже для учительницы, все дети одинаковы, она их просто не различает! Со словами «Мне нужно попасть в класс!» взлетела по лестнице на второй этаж и, не помня себя, бросилась к двери с табличкой «1 В класс». Вцепилась в ручку и стала изо всех сил дергать ее на себя. «Максим!» – вырвалось у нее. Рядом тут же возникла фигура учительницы с широко раскрытыми от крайнего ошеломления глазами. Когда дверь наконец открылась, Оксана ворвалась в класс все с тем же воплем: «Максим!» Пустота… Парты стояли ровными рядами, на них были аккуратно поставлены стульчики. Ни малейшего детского присутствия. Ничего. Непреодолимая пустота давила на Оксану. Пустота была тупиком, стеной, на которую блуждающий по лабиринту натыкается неожиданно и, понимая безнадежность своего положения, падает без сил, неспособный подняться. Нет, решила она, этого быть не может! Максимка, наверное, ждет ее внизу, в вестибюле… Скорее всего, они просто разминулись…

Рванулась к выходу из класса, по дороге столкнувшись с учительницей.

– Подождите! – окликнула та Оксану. – Куда вы сейчас?

– Вниз! Максим, наверное, там…

– Постойте же!

Тон учительницы заставил Оксану застыть на месте.

– Такого мальчика… ну… такого Максима, которого вы только что описали…, в нашем классе нет. И никогда не было.

4.

– «Если большинство утверждает, что нечто является правдой, значит это на самом деле правда» – таково правило большинства, являющееся критерием того, что на самом деле представляет собой внешняя реальность». Но…, – Виталий откинулся на спинку кресла, – «этот путь восприятия реальности», как указано далее в той же статье, «вовсе не является совершенным».

И, так как Оксана продолжала хранить молчание, глядя в одну точку, он закончил:

– Ну, например, большинство европейцев верили, что Земля плоская, пока исследователи в пятнадцатом веке не обнаружили, что мы можем добраться до Востока, отплыв на Запад.

«Мне-то что с того?» – подумала Оксана, по-прежнему безучастно глядя перед собой. Не дождавшись никакой реакции от пациентки, Виталий спросил:

– Что произошло дальше? Вы пытались как-то прояснить всю эту ситуацию с другими людьми, знавшими вашего сына так же или почти так же хорошо, как и вы?

Оксана подняла на него глаза. Он не походил ни на одного из врачей, которых ей когда-либо приходилось встречать. Правда, с психиатром она имела дело впервые в жизни.

– Пыталась.

И опять безразлично замолчала, словно все было и так хорошо известно.

– И? – осторожно спросил Виталий, стараясь вытащить Оксану из очередного приступа многочасового молчания.

На этот раз ответ последовал быстро:

– Все, как один, сначала смотрели на меня, как на сумасшедшую, а потом… потом утверждали, что моего ребенка никогда не существовало.

– И, тем не менее, и отец, и одноклассники Максима, и все ваши знакомые признали его в незнакомом вам мальчике?

– Да.

– И этот мальчик совсем вам не знаком? Вы его никогда раньше не встречали?

– Нет.

– А… фотографии сына в более раннем возрасте?

На ее лице застыла горькая усмешка окончательно отчаявшегося, безучастного ко всему вокруг человека. «Вам же все известно, чего вы еще от меня хотите?» – говорила, казалось, эта усмешка.

– На них не ваш сын, так? То есть, не тот, кого вы считаете своим сыном?

– Сначала… сначала я приняла все за дурацкий детский розыгрыш: на Максима это вполне было похоже. А потом… это стало кошмаром наяву. Подумайте сами: ну, дети могли еще подыграть одному ребенку, но взрослые – учительница, директор, отец, даже моя подруга… Все они смотрели на меня с каким-то странным, дурацким сочувствием… Кто-то говорил, что у меня стресс после развода, что я до сих пор не могу с этим справиться… словом, из-за этого у меня крыша съехала, и я даже… сына не узнаю…

И тут Оксана в упор посмотрела в лицо психиатра:

– Но я вам со всей ответственностью заявляю, что это неправда! Со стрессом своим я давным-давно справилась. Да и стресса-то, если уж совсем откровенно, как такового не было. С Виктором мы расстались по обоюдному согласию, претензий друг к другу не имели… Ну, а его жена Татьяна мне вообще как сестра! Сколько раз я к ней за помощью обращалась: то Максимку из школы забрать, если на работе задерживаюсь, то посидеть с ним, пока болеет…

Словесный поток так же неожиданно иссяк, как и появился. Оксана уже не смотрела в упор на сидящего перед ней человека. Голова и плечи были опущены, взгляд снова безучастно устремлен в пустое пространство. Тем не менее, голос прозвучал твердо и уверенно:

– И сына своего я знаю. Так, как никто его не знает. Я не могу вразумительно объяснить всю эту фантасмагорию, я ничего не понимаю… Но, говорю вам, я не сумасшедшая.