Сергей Федоранич – Анатомия ритуала (страница 1)

Сергей Федоранич

Анатомия ритуала

Глава 1. Нулевой пациент

Что старушка мертва Тим догадался не сразу. Прием пациентов он начал в половину восьмого утра, и уже к третьему посетителю отставал от графика, потому что компьютер глючил, не давал открыть карту пациента, чтобы сделать назначения. С переходом на цифровое ведение карт затрачивается меньше чернил, зато больше нервов: сегодня почти от каждого нажатия кнопки система выдает: «Подождите, идет загрузка данных». У Тима сжимались кулаки. Естественно, пациенты тоже раздражались. Вместо обычных тридцати минут приема, за которые он раньше успевал провести осмотр, ознакомиться с результатами анализов, выслушать жалобы и записать все в бумажную карту, теперь только с шайтан-машиной боролся минут пятнадцать. Ни на какие осмотры и внимательное отношение к словам пациента времени не оставалось.

В тот день ему удалось нагнать график только к четырем часам. И то – за счет прогульщиков, не пришедших на прием. Он отпустил медицинскую сестру попить чай, а сам закинул руки за голову и вытянулся в кресле.

В дверь постучали. В открывшемся проеме Тим увидел старушку лет восьмидесяти, но не признал в ней свою пациентку. Беглый взгляд на нее и сразу выводы: нейропатия нижних конечностей, сильнее всего страдает левая нога, ортез не носит, и, видимо, не собирается. А значит, в ближайшее время запнется и рухнет, сломает шейку бедра и сляжет уже навсегда.

Добрый день.

– Добрый день, – поздоровался Тим. – Вы записаны на прием?

Старушка глуповато улыбалась, словно он спросил, вымахала ли рассада у нее на балконе. Улыбалась и не отвечала. Она, прихрамывая, дошла до стула для посетителей, села. Из хозяйственной сумки на колесиках извлекла пластиковую папку с кучей листочков. Пораженные катарактой глаза, вероятно, почти ничего не видели, потому что она щурилась и пыталась нащупать неуклюжими пальцами заклепку на папке.

Я хотела бы проконсультироваться насчет моих анализов.

– Хорошо, – ответил Тим. – Но все же назовите вашу фамилию, мне нужно убедиться, что вы записаны. Или записать вас. И результаты я смогу увидеть только из вашей карты.

Коханова Надежда Павловна.

Тим ввел ФИО в строку поиска базы данных, но никакой «Кохановой Надежды Павловны» среди пациентов не нашлось.

– Странно, – протянул он. – У вас нет электронной карты?

По всей видимости нет. Но у меня все бумаги с собой. Вот только совладаю с замком.

– Давайте я вам помогу, – предложил Тим и протянул руку. Сложно было справиться с раздражением, но он старался как мог – не выгонять же её.

Тим взял папку и вывалил документы на стол. Это были старые бланки из желтой газетной бумаги, заполненные от руки. В правом нижнем углу синела печать лаборатории и подпись специалиста. Таких не используют уже лет десять. Когда Тим начинал работу кардиологом, от этих форм стали отходить, заменяли на более простые, которые распечатываются на принтере с уже заполненными показателями конкретного пациента.

– А свежих анализов нет? – спросил он.

Нет. Но вы поглядите на результаты от двадцать пятого января. Как вам кажется, все в порядке? Или стоит обеспокоиться?

Тим нашел листочек, датированный нужным днем. Это был биохимический анализ крови. Коханова Н.П., 79 лет. В целом, для ее возраста результаты вполне приличные. Что-то погранично, что-то чуть выше нормы.

– Есть с чем разбираться, – ответил он. – Но не критично.

Я так и думала. А поглядите, пожалуйста, результаты от второго февраля.

Тим их уже смотрел. Нарастание по все тем же показателям, но незначительное. Буквально на какие-то копейки. Тенденция неприятная, но стоило еще понаблюдать в динамике.

– И снова не критично, – прокомментировал Тим, – однако показатели повышены. По всей видимости, доктор, который вам назначал эти анализы, думал примерно также. И должен был назначить еще исследования.

Он и сам уже видел, что дополнительные исследования назначены и пройдены. Спустя еще месяц – новый развернутый анализ крови, показатели стали сильно хуже. Когда он видит такие цифры, то сразу же госпитализирует человека.

– Могу я посмотреть вашу карту?

Ему стало не по себе. Коханова явно ждала от него какого-то заключения. Он же обладал только этими скромными данными на листочках желтой газетной бумаги, и не имел ни диагноза, ни анамнеза, ни объективной картины. Да, он мог осмотреть ее сейчас, и сделать какие-то выводы. Но… все выглядело так, будто сидящая перед ним старушка в теплом шерстяном платье уже не та женщина, чьи результаты он смотрит – потому что у той женщины не было шансов сегодня войти в его кабинет.

Нет ее у меня, сынок. Она в архиве уж давно.

– Наверное, в регистратуре, – поправил он. – Тогда стоит карту запросить. Потому что эти анализы старые. Нужно сделать свежие анализы и посмотреть на вашу историю болезни, поскольку с такими результатами, которые я в этих бумагах вижу, вас должны были госпитализировать и оказать помощь. Какое лечение вы получали?

Старушка продолжала улыбаться и кивала каждому слову. Но на вопрос не ответила.

– Я вижу, что у вас, скорее всего, нейропатия нижних конечностей, причем, обеих, хоть левая нога ярче выражена. И неясен фон заболевания. Могу я осмотреть вашу ногу? Левая хуже всего слушается, да?

Двадцатого марта я в последний раз сдала анализ, результаты пришли двадцать пятого. Поглядите.

Тим не видел бланка с этой датой. Перелистал все еще раз. А, вот он, прилип к другому листочку. Он всмотрелся в мелкие буковки и цифры – как обычно, число и месяц написаны ручкой, а год пропечатан и почти не разобрать. Увидел троекратно подчеркнутые показатели, и кучу восклицательных знаков. В правом верхнем углу красной ручкой написано: «CITO! Срочно врачу!» Ни одного показателя в норме. От двадцать пятого января (а если отсчитать пять дней на подготовку результатов, то получается, почти «норма» была двадцатого) до двадцать пятого марта всего два месяца. И такое резкое ухудшение. Это не просто ухудшение…

– Вы умираете, – сказал он растеряно. – Я не понимаю, как так. Что случилось? Почему так резко…

Резко ли? Поглядите все с самого начала, не торопитесь.

Он все же всмотрелся в дату.

– Постойте, я не понимаю… Этим анализам столько лет… Что с вами тогда случилось? Нельзя с такими показателями выйти в здоровое состояние. Тут полный отказ органов. Вы должны были двадцать пятого марта указанного года лежать в реанимации. А вы здесь, передо мной.

Он потрясенно смотрел на нее и результаты.

– Это не ваши анализы, да? – спросил он.

Мои результаты, я Надежда Павловна Коханова. Сынок, вы не торопитесь, поглядите на результаты еще раз. Их же не много. Вы поймете, я верю, что поймете.

Он положил их перед собой, в хронологическом порядке. Стал просматривать в динамике. Сначала незначительное нарастание, а затем резкое ухудшение. Что случилось с пациенткой? И как она может быть жива сейчас, много лет спустя, после явного отказа органов? Судя по надписи «CITO! Срочно врачу!» на последнем бланке, этот результат делала клиническая лаборатория в стационаре, для реанимационного отделения. Неврология в этом случае не исключается, а с учетом развившейся нейропатии на обеих ногах сейчас…

– А давно у вас ноги не слушаются? – уточнил он.

Это уже после, после.

Он смотрел еще и еще, взял ручку и стал выписывать в блокнот. Фатальный исход, не иначе. В чем ошибка? Лаборатория неправильно замерила в последнем результате? Или ошибались предыдущие разы?

– А кто ваш лечащий врач был? – спросил он.

Вы.

У Тима кольнуло сердце. Как это – он? Если бы у него был такой случай, он бы его запомнил. Не часто врачу выпадает шанс увидеть чудо медицины, когда у пожилого пациента показатели настолько плохи и продолжают ухудшаться, а потом резко стабилизируются. Тем более, в то время он проходил ординатуру во второй клинической всего полгода, пациентов было не так много, как сейчас, и такой случай бы однозначно застрял в памяти.

Коханова… Коханова…

Он вспомнил. Никакого чуда выздоровления не было, состояние пациентки ухудшалось, а потом она пропала, и о ее судьбе он не справлялся, потому что уехал на двухлетнюю учебу в Швейцарию после окончания ординатуры.

Но вот спустя столько лет она здесь, с теми же результатами анализов. Как она по сей день? Или она… не жива? Черт возьми, сегодня явно переработал, от дурацкого компьютера, недосыпа и бесконечного потока обозленных задержками приема пациентов уже крыша едет.

– Мне нужно посмотреть историю болезни, – сказал он. – Это фрагментарное обследование, без полноценной картины я не могу прийти ни к каким выводам.

Не можете или боитесь?

– Может быть, и боюсь, – ответил он. – Потому что по всем данным вы должны были умереть не позднее конца марта годы назад. Но вы здесь, передо мной. И это медицинская загадка и чудо. Скорее всего, вы попали в реанимацию, и врачи смогли обратить отказ органов, хотя я уверен… почти на сто процентов, что это невозможно… с такими показателями крови… ее там вообще нет, одни токсины и продукты распада.

Могли вы по первым двум результатам анализов забить тревогу? Могли сказать, что моя жизнь в опасности?

Вопросы не вызывали в нем тревоги, потому что ему прежде еще никогда не предъявляли обвинений во врачебной халатности, и он не знал, какими в реальности могут быть последствия. И если обычно это происходит вот так, то бояться здесь совершенно нечего. Больше похоже на post-mortem исследование, чем на допрос с пристрастием. И защищаться совершенно не хотелось – бессмысленно, он в самом деле ошибся.