Сергей Елисеев – Взгляни моими глазами. 1995. Дневник русского солдата (страница 15)

– О, Медицина, скажи, как рвануло! Я думал, тот бак нас размажет в лепешку. Ты видал, как он летел?

Поддакиваю. Юрка еще что-то говорит, а я иду к «брэмке», может, там воду найду. Тягач стоит на том же месте, на броне и на земле вокруг множество стреляных гильз. Расстеленную плащ-палатку еще не убрали и на ней лежат россыпью и в пачках патроны, пулеметные ленты. Капитан сидит на скате брони, на плечи накинут бушлат. Курит. Рядом с его сапогом термос, и я коротко спрашиваю разрешения попить. Он молча кивает, затягиваясь сигаретой.

В термосе вчерашний чай. Он холодный, но это даже хорошо. Жадно выпиваю все, что оставалось.

В это время слышится нарастающий рев танкового двигате. А вскоре из-за угла дома появляется комбат. Он без бушлата, расстегнутый шлемофон сбит на затылок. Идет к нам. Походка у него легкая, пружинистая. Еще издали он окидывает взглядом и лесопосадку, по обе стороны от которой в небо тянутся дымные столбы, и БРЭМ с опущенным стволом НСВТ, и нас с капитаном.

– Убитые есть? – спрашивает он зампотеха.

– Нет. Раненых тоже нет, – отвечает тот. И уточняет: – Среди тех, кто здесь был. Про остальных не знаю.

Комбат достает из нагрудного кармана пачку сигарет и прикуривает у капитана. Сизый дымок скользит по его лицу, глаза щурятся:

– У нас девять танков подбито. Из них пять полностью сгорели, еще один не на ходу. Сколько убитых, пока не посчитали, но точно знаю, что один экипаж весь погиб – боекомплект сдетонировал, не успели выбраться. Они в этот момент на связи были, докладывали. Только и успели сказать: «По нам стреляют слева. Что нам делать?» И все оборвалось… Вот так… – произнеся это, он отводит взгляд, словно задумавшись, смотрит сквозь деревья, кадык его дергается. Помедлив, добавляет: – И вот это последнее «делать» не договорили до конца. Только «де…» – и все. Только шум в наушниках.

Некоторое время все молчат.

– Это у их танка, получается, башню взрывом снесло, – зампотех указывает в сторону дороги. Там из-за деревьев поднимается дымный шлейф, и в вышине сливается с низким серым небом.

– Не знаю, я не видел. Мы в этот момент совсем в другом месте были. – Комбат прикинул и показал через поле на дорогу: – Где-то там. Как началось, так мы сразу туда рванули. До отделения «духов» заходили с той стороны поля по арыку. Одного хорошо разглядел: с бородой, на голове зеленая повязка. С ними минометная батарея. Как дали по ним фугасами – разлетелись к чертям, из миномета даже выстрелить не успели.

– Успели, – я встрял в разговор.

– А я говорю – не успели! – комбат обернулся ко мне, и его усы затопорщились. – Ты-то откуда знаешь? Тебя там не было.

– Там, где они стреляли, меня не было, конечно. Я был там, где мины падали.

– Задело кого?

– Не-е, вряд ли. Они все по ту сторону дороги легли, где наших не было, – говорю я и указываю рукой на дом, за которым все это происходило.

– Ну ладно. Взрослые дяди разговаривают… Сходи проверь: есть ли раненые. Все ясно?

– Так точно!

Возвращаюсь к своим пацанам. Да, именно к своим. Вчера еще мы были по отдельности, каждый сам по себе, малознакомые, неприветливые, настороженные. Но теперь я чувствую, что мы близкие люди, и мне хочется держаться с ними.

Ребята стоят около распахнутой рампы БМП, и к ним присоединились Шиша и начштаба – они прибыли вместе с комбатом. Танк с заглушенным двигателем стоит рядом, и наши спальники все так же лежат на трансмиссии. Но куда-то делась маскировочная сеть, висевшая сбоку на башне.

Сквозь распахнутую рампу БМП вижу на сиденье десантного отсека вскрытый бумажный пакет с белыми сухарями. На табуретке у костра стоит чайник, из носика идет пар. Лезу в отсек, шарю под сиденьем в поисках кружки, но нахожу лишь крышку от термоса. Она не очень чистая. Как могу, оттираю ее куском бинта, ставлю на табурет и наливаю из чайника. Вдыхаю терпкий запах грузинского байхового чая. Беру крышку обеими руками и наслаждаюсь согревающим ладони теплом. Грызу сухарь. То и дело дуя на горячий чай, делаю мелкие осторожные глотки. Много ли нужно для счастья солдату?! Я жив и даже не ранен, у меня есть горячий чай и белые сладкие сухари. И я чувствую уверенность, что так будет всегда.

А в это время мои товарищи, перебивая друг друга, что-то обсуждают. Чип, как всегда, спокоен. Зато Муравей и Долгополов, два холерика, активно жестикулируют, размахивая руками так, что Женька ненароком выбивает кружку из Юркиной руки, и она, кувыркаясь, звякает о борт БМП. Чай оставляет на броне блестящие потеки, от которых исходит пар.

– Не маши граблями, чудило! – Юрка несильно толкает его в плечо и поднимает кружку.

– Ты чудило в зеркале увидишь! – огрызается Муравей. И примирительно добавляет: – Знаешь же, что не спецом.

– И что? Клешнями махать можно теперь?

– Да ничего! Сказал же, не нарочно.

Едва прислушиваясь, я жую. Где-то далеко ухают пушки, и доносятся редкие автоматные выстрелы… Перепалка прерывается, все оглядываются туда, откуда доносится канонада.

Вспоминаю, что забыл свой подсумок у «брэмки» и возвращаюсь за ним. На обратном пути, когда выхожу из лесопосадки, кто-то окликает меня. Это незнакомый лейтенант в «афганке» и шлемофоне. Он вышел из кустов, видимо, осматривал чеченские позиции и сейчас возвращался.

– Ты танкист? – спрашивает он.

– Не совсем. Я санинструктор из танкового батальона.

– Это хорошо. Там ваши танкисты убитые лежат. Организуй своих, чтобы забрали.

– Где?

– Вон там, за арыком, прямо на дороге.

– Точно наши?

– Я документы проверил – ваши.

Взбираюсь на пригорок и иду к арыку. Приблизившись, понимаю, что хоть воды по колено, но преодолеть в этом месте не получится – ров слишком глубокий, а стенки крутые. Спуститься еще можно не упав, если сбежать по диагонали, но вот выбраться уже вряд ли удастся. Возвращаюсь на перекресток и, свернув с него влево, иду в обратном направлении. Там, накренившись на левый борт, свалился в придорожную канаву остов танка. Гусеницы обвисли, башня сорвана и лежит рядом. Еще вяло лижут железо языки огня, чадит дым, что-то шкварчит внутри, изредка рвутся патроны.

Проходя мимо, как завороженный, всматриваюсь в искореженный металл, источающую дым круглую дыру на том месте, где была башня. Запах гари висит в воздухе. Хочу запомнить каждую мелочь открывшейся вблизи страш- ной картины. Кажется, никогда не смогу этого забыть. Метров через сто горит второй танк. Он съехал в арык, завалившись на левый бок. Корма задрана вверх, а ствол уткнулся в землю. В левом борту позади башни маленькое округлое отверстие с оплавленными краями – место пробития. Из откинутых люков идет дым, что-то трещит внутри.

Еще издали – в нескольких десятках метров от танка – замечаю: три тела в черных танковых комбинезонах. Лежат они примерно в двух метрах друг за другом. Похоже, что так и ползли. Кто-то перевернул погибших, и теперь лица их обращены к небу. Первая мысль: не наши! Я даже испытываю короткое облегчение. Подхожу вплотную и всматриваюсь в лицо первого – оно бледно-желтое, словно восковое, губы обескровлены, синюшные, глаза закрыты. На животе комбинезона расплылось темное пятно крови, лужа вишневого цвета застыла на земле рядом с ним. Она загустела и блестит, желтые травинки торчат из нее. Я не знаю его. Нет, точно не наш! Наверное, это пехотинцы.

И все же что-то неуловимо знакомое есть в облике убитого. Я обхожу его с другой стороны и еще раз осматриваю. Это рослый крепкий парень. Он лежит, закинув правую руку за голову, словно машет кому-то. Подбородок задран вверх, лицо отекшее, из носа на щеку стекла тонкая розовая струйка. Шапка с завязанными сверху «ушами» плотно натянута на глаза, и я тянусь снять ее. Рукой ощущаю что-то противное, липкое и холодное. Это кровь! Испугавшись, выпускаю шапку, и она падает на лицо покойника, скатывается с него. А я пирседаю на корточки и быстро начинаю вытирать руку о пыльную прошлогоднюю траву. Не поднимаясь, снова гляжу на погибшего. Один глаз его полуоткрыт, виден широкий безжизненный зрачок, роговица подернута тусклой пленкой. Он смотрит сквозь меня.

Внезапное узнавание бьет словно током! Зверь! Это он!.. Наш батальонный гитарист, «золотой дух», как его называли! Всего два дня назад он учил меня играть на гитаре, и с его слов я записывал песню Новикова «Женский этап». Позже Зверь выпрашивал у меня кожаный ремень, а я не отдавал – жалко было, он мне новым достался. Так он в шутку, как последний аргумент, выдал: «Представь, Медицина, через два дня пойдем в бой. Меня убьют, а ты будешь стоять над моим остывшим трупом и думать, что ремень для меня зажал». И при этом смеялся своей нелепой шутке, как ребенок. А я лишь улыбался. Коля, Коля… Как же так?..

И вот он лежит передо мной – мертвый. По поясу танкач перетянут ремнем из кожзама. А я стою над ним живой, опоясанный этим проклятым кожаным ремнем. Ком в горле, чувствую, как трудно стало дышать. И ничего не могу поделать с этим. И ненавижу сейчас и свой ремень, и себя, и этот ненавистный арык, у которого убили Зверя. И саму жизнь ненавижу за то, что она убивает.

Немного придя в себя, осматриваю его, ощупываю. Перебита правая рука, а правая нога неловко подвернута – тоже перебита. Поворачиваю голову и обнаруживаю в затылке небольшое отверстие – здесь вошла пуля. Взор помутился, и что-то горячее потекло по щекам – это слезы. Не могу сдерживать их. Судорожно вздыхаю и, вытирая глаза рукавом бушлата, поднимаюсь.