Сергей Елисеев – Взгляни моими глазами. 1995. Дневник русского солдата (страница 14)

– Дай мне его! Дай мне его! Дай! Дай мне его! Дотянувшись, хватает ремень автомата и тянет к себе, стараясь отобрать. Пытаюсь оттолкнуть лейтенанта и вырвать ремень из цепких пальцев. Схватившись, мы крутимся в грязи, и он истерично кричит:

– Дай! Отдай! Я убью их! Я их всех!.. Отдай мне!

Наконец я понимаю, что лейтенант в шоке, и уступаю. Стянув ремень, отдаю оружие. Обезумевший, тот хватает его, передергивает затвор, из казенника вылетает патрон и, описав короткую дугу, падает в грязь. Не целясь, лейтенант длинно стреляет в лесопосадку, откуда приполз.

– А-а-а-а-а!.. – кричит он срывающимся голосом. – А-а-а- а-а!..

В танке, из которого недавно выбрался Ильяз, что-то бряцает. Откидывается башенный люк, из него высовывается голова в шлемофоне. Танкист осматривает лесопосадку, затем замечает нас. Наблюдаю, как он ловко вылезает из башни, спрыгивает на землю, падает и, извиваясь ужом, быстро ползет к нам. Он тоже без бронежилета, в распахнутом бушлате, но из всей троицы единственный, кто выглядит сохранившим рассудок. Это Мухамедов Серега, прозвище – Муха. Я помню его еще с Гусиноозерска. Он высокий, под метр девяносто, широкий в плечах, жилистый, у него сильные руки, длинные и худые ноги. Родом откуда-то из Читинской области. Молчаливый, всегда серьезный, я ни разу не видел, как он улыбается или смеется.

– Куда лучше? – Муха подполз ко мне вплотную и, практически касаясь своим лбом моего, задает этот вопрос так, словно в продолжение разговора.

– К магазину, – указываю я рукой направление, и он кивает.

– Уверен?

– Уверен.

– Тогда двигаем. Я последний.

Ползем по глубокому танковому следу друг за другом. Первым – танкист, за ним – лейтенант, следом – я, замыкает Муха. У лейтенанта нет сапог, и его ноги в грязных шерстяных носках скользят перед моим лицом. Будь на нем сапоги, он не выглядел бы таким жалким. Но сапог нет. Он спал в танке и разулся. А когда проснулся, танк уже горел. Не было времени ни обуваться, ни даже взять личное оружие. Оказывается, не один я такой легкомысленный. Лейтенант больше не стреляет – закончились патроны. Он попытался забрать у меня магазины, но я не отдал.

Мы достигли кустов и, продравшись сквозь них, свалились в канаву, так удачно оказавшуюся здесь. Откинувшись на спину, стараюсь унять дыхание и выпрыгивающее из горла сердце. Мне кажется, что никогда раньше я так не уставал. Ветви кустарника низко нависают над нашими головами, а над ними простирается нескончаемое и непроглядное чужое небо. Молчим. Где-то там, за нашими спинами, продолжается бой, но накал его к этому моменту ослаб: автоматные очереди редки и малочисленны, пулемет зампотеха умолк, и лишь изредка одиноко стреляет танковая пушка где-то за перекрестком.

Отдышавшись, достаю из нагрудного кармана оранжевую коробку аптечки, вынимаю шприц-тюбик с промедолом. Затем помогаю снять Ильязу бронежилет и бушлат. Расстегнув верхние пуговицы кителя, оголяю ему плечо, вкалываю иглу и выдавливаю содержимое тюбика. На все мои действия парень вяло реагирует и молча выполняет команды. Лейтенанта бьет крупная дрожь. Он лежит на боку, подобрав к животу ноги, и, не выпуская мой автомат, обнимает себя за плечи. Зубы клацают, с хрипом он втягивает воздух в легкие и, всхлипывая, выдыхает.

– Тебе нужно? – обращаюсь к нему сейчас на «ты», наплевав на субординацию – не до того сейчас. И показываю пластиковый шприц-тюбик с промедолом.

Лейтенант отрицательно мотает головой, но я все же вкалываю и ему. Они только что пережили сильный шок и нужно хоть что-то сделать. Я не знаю, чем еще могу помочь. Вопросительно смотрю на Муху, но он отказывается. Крепкий парень, ничего не скажешь.

– Ну что, братва, отдохнули? – обвожу всех взглядом. – Тогда пошли. Нужно к своим пробираться, пока «духи» не подошли. Пригнувшись, пробираемся сквозь кусты и выходим на дорогу. Минуем дерево, под которым я укрывался от минометного обстрела. Огибаем дом и выходим к наваленным у арыка бетонным полукольцам. Доходяга в бушлате не по росту все так же сидит на земле, обняв колени. Он опасливо озирается на нас и отворачивается. Мы преодолеваем гравийную дорогу и оказываемся в лесопосадке возле «брэмки». Нас встречают радостными воплями. Танкисты тяжело опускаются на землю тут же, у гусениц тягача. Лейтенанта по-прежнему трясет. Он протягивает к Шестакову измазанные в грязи руки и просит пить. Тот куда-то уходит и вскоре возвращается с армейской фляжкой. Подходит Юрка и несильно хлопает меня по плечу:

– Ну ты даешь, Медицина… Прямо ужас, летящий на крыльях ночи. Удивил, братан!

– Нормально, – я неопределенно машу рукой.

В этот момент из-за дома выкатываются три БМП-1 – это пехота подоспела нам на помощь. Рыча двигателями и выплевывая клубы дыма, они уносятся по гравийке вдоль лесопосадки. Провожаем их восторженными криками, кто-то свистит.

Глава 6

Бой, казалось, уже стих, но вскоре в той стороне, где скрылись «бэхи», разгорается стрельба, раздаются разрывы. Это длится несколько минут. Мы прислушиваемся, переглядываясь. Вскоре все окончательно смолкает. Отбираю у лейтенанта свой автомат – он весь перепачкан землей. Сажусь на брезент и начинаю оттирать его краем плащ-палатки. Забиваю магазины.

Спустя какое-то время из лесопосадки кричат: «Свои! Не стрелять! Свои!» В зарослях кустарника что-то мелькает, хрустят ломающиеся ветки и выходят пехотный лейтенант в шлемофоне и три солдата, одного из них ведут под руки, он ранен.

– Есть санинструктор у вас? – спрашивает офицер у капитана, и тот кивком подбородка показывает в мою сторону.

Подводят раненого. Он нелепо переставляет широко расставленные ноги, обе штанины маскхалата с внутренней стороны темные от пропитавшей их крови.

– Ты санинструктор? – переспрашивает лейтенант. И, не ожидая ответа, добавляет: – Посмотри бойца.

– Что случилось? – мой вопрос звучит странно, но это как-то само вырвалось.

– БМП подбили. Механик погиб, машина в арык свалилась, – лейтенант глядит мне в глаза, и я вижу, как дергается его левое веко. – Стали выбираться. Я-то через люк, а эти рампу открыли… «Чехи» гранатами забросали. Одного убило, двоих тяжело ранило, а этому зад посекло осколками.

– Не зад. Яйца, кажись, задело. Не чувствую ничего. Я хер потрогал, вроде цел, – раненый виновато улыбается. На его лице отчетливо проступает страх и покорность, а голос срывается на плач. – Ты глянь, а? Яйца на месте? Не оторвало? Меня девчонка дома ждет…

Отчего-то все, кто находится поблизости, начинают дико ржать и отпускать едкие шуточки. Один из товарищей раненого, зажав в зубах сигарету, выдает:

– Да ты не стремайся, Вить. Без яиц тебе сподручней будет, а то они тебя к земле тянут. А теперь ты с разбегу взлетать будешь.

Шутка вызывает новый взрыв смеха.

Для оказания первой помощи мы идем внутрь двора. Там кто-то уже разводит костер и пристраивает невесть откуда взявшийся эмалированный чайник зеленого цвета.

Парень поворачивается ко мне спиной, и я вижу: на ягодицах ткань во многих местах порвана. Он отстегивает поясной ремень. Подсумок тут же повисает на нем, тянет вниз своей тяжестью. Штаны бы непременно свалились, но маскхалат держится на плечах. Пока он его расстегивает и стягивает верх, я открываю свою сумку и раскладываю на валяющейся тут же доске йод, перекись водорода, пару пакетов с бинтами и ножницы.

Присев на корточки, осматриваю раны. На бледной коже ягодиц несколько свежих глубоких царапин, словно какой-то зверь провел по ним когтистой лапой. На мошонке висит большой вишневый сгусток. Убираю его куском бинта, после чего обнажаются небольшие раны. У меня нет опыта того, как распознать глубину их проникновения, но очевидно одно: все, что было у солдата от рождения, остается при нем.

– Ну, что там? А? Как мои яйца, целые?

– Целые. Так, посекло малость. Чуть повыше – и носить бы тебе свои коки в руках, как царь державу и скипетр.

Присутствующие снова ржут.

Кровотечения почти нет, и я, обработав раны перекисью водорода и йодом, накладываю повязку в виде суспензория. Закончив, отступаю в сторону, осматривая свою работу.

– Слышь, Медицина, ты ему на голову такую же шапочку наложи для симметрии, сфотаем и девчонке его пошлем. Пусть поглядит, как его в нижнюю голову контузило.

И снова все громко гогочут. Смеюсь вместе со всеми. И этот раненый боец тоже смеется, а на его грязных щеках две мокрые дорожки от слез. Это уже другой смех – смех облегчения.

…Они уходят в медсанчасть, которая расположилась где-то в здании совхозной конторы. Надо бы сходить разведать на всякий случай, но потом. А сейчас мне очень хочется пить, и я думаю, где бы утолить жажду. У нас нет фляжек. Странно, до сегодняшнего дня я даже не задумывался, почему нам их не выдали.

Возле БМП кучкуются солдаты из взвода связи и ремвзвода. Бой только что закончился, и они, еще не остывшие от возбуждения, перебивая друг друга, делятся впечатлениями: кто что видел, что делал, куда бежал и стрелял. Иду к ним.

Выпучив глаза, Юрка рассказывает, как отлетела башня у танка, спрашивает, знает ли кто-нибудь, чей это был танк? Но никто не знает. Он продолжает что-то говорить, а я спрашиваю:

– Пацаны, есть попить?

Все оборачиваются, отрицательно мотают головами, а Долгополов кричит: