Сергей Джевага – Когда оживают Тени (страница 7)

Что будет, если проигнорирую Зов. Сойду с ума? Умру?..

Очаровательный выбор — между плохим и очень плохим. Между кабалой и безумием. Но первое дает призрачный шанс, что выкручусь.

— Я подпишу бумаги.

— Минутку. Нужно вызвать представителя банка.

Юрист засуетился, выскочил за дверь. И пока с кем-то говорил, подошла мать. Окинула пристальным взглядом и спросила совсем не то, что я ожидал:

— Что ты творишь, Орм?..

— То, — ответил я, сглотнув тугой комок, — что должен.

Вагон заскрипел и жалобно задребезжал, накренился. Лампочки под потолком вспыхнули настолько ярко, что резануло глаза. Желтые блики пробежались по бронзовым поручням, пузатым баллонам, штуцерам и вентилям аварийной подачи воздуха, элементам отделки в виде мифических зверей на стенах.

Из мрака выступили лица попутчиков — бледные, искаженные. Нервный парень-клерк в строгом наряде из сваленной шерсти пещерного паука, чопорная дама лет пятидесяти со сварливо поджатыми губами. Скучающий гвард, затянутый в резину и металл легкого боевого скафа, высушенный аскезой монах со скорбным взглядом, школяры с огромными ранцами за спинами. В дальнем углу обреталась парочка болгов, низкорослых и массивных, похожих на связки шаров в своих чудовищно раздутых компрессионных костюмах.

Силуэты. Гротескные. Странные. Как росчерки туши или угля, наброски живых существ. Овеянные густой смесью тяжелых ароматов: металл, йод и соль, дешевые духи, едкий пот. А еще скука и безразличие, редкие тона любопытства и шального веселья.

Поймав себя на том, что эмпатия слишком уж обострилась, я фыркнул под нос и отвернулся к толстому иллюминатору. Такое иногда случалось, дар и проклятие выходили из-под контроля во время усталости, после эмоционального напряжения.

Чтобы успеть к сроку официального признания смерти отца я за два дня добрался от Западного Пограничья к Таре. Собственной субмариной воспользоваться не смог, так как сдуру сдал в аренду за месяц до этого, дату оглашения наследника Дома в точности не знал. Вот и получилось, что когда пришла весть от Фергюса, оказался без средства передвижения. Но перед трудностями не отступил, купил билет на почтовый корабль. Затем пересел на пассажирский, и лишь у одного из ближних аванпостов Барьера перепрыгнул на донный экспресс. Ну и как водится, попал на кульминацию спектакля, стал главным героем.

Хотя чужие эмоции я начинал чувствовать и при ослабевании оков. На всякий случай стоило попросить Старика поработать с татуировками, а то церковные ищейки начнут проявлять нездоровый интерес.

Мысль мелькнула юркой рыбкой и исчезла. Трамвай вырвался из тьмы узкого тоннеля, за мутным от времени и грязи стеклом вспыхнули огни центрального уровня. Гигантские прямоугольные колонны-здания, пронзающие огромный грот, подпирающие потолок. Миллионы окон-глаз: желтых и белых, алых и синих, подслеповатых, ярких. Мосты и эстакады, переходы, подсвеченные прожекторами. Силуэты каменных ангелов на висячих площадках, скрывающиеся в густых облаках пара и дыма. Связки труб и кабелей, тянущиеся вдоль домов, ползущие по стенам, опутывающие все и вся. И внизу, и вверху огоньки фар и фонарей, непрекращающееся движение существ и механизмов — словно мутная вода, наполненная светящимися моллюсками.

Давно сгинувшие строители хотели придать району величие. Хотели сотворить кусочек прошлого из обнаруженного в толще Барьера гигантского грота. Иллюзию бескрайнего пространства, неба и обычного города до Исхода с улицами и домами, проспектами, садами и парками. «Днем» под потолком ярко горели прожектора, заливая пещеру ярким золотистым светом, «ночью» фонари тускнели и превращались в звезды. Вентиляция создавала искусственный ветер, который ласково шуршал листвой живых деревьев, купленных у Дома Лета за баснословные деньги. По бульварам прохаживались элегантные дамы и господа, сидели в дорогих кафе, повсюду звучала ненавязчивая музыка, прислуживали расторопные официанты в белоснежных рубашках, у фонтанов играли дети.

Да, поначалу район так и выглядел. Красиво. Нерационально и опасно с точки зрения живучести. Ведь достаточно одной глубокой пробоины в теле Барьера, и спастись можно лишь в зданиях, и то не в каждом. Но красиво.

Я видел старые фото и картины, находил описания в записях очевидцев. Но теперь многое изменилось. Прошедшие годы не пощадили уровень. Население Тары росло, пространство сокращалось. Колонны-здания достраивали, стремясь увеличить жилую площадь, опутывали коммуникациями: трубами, кабелями, рельсами трамваев и мостами, переходами. И чем сложнее становилась структура, тем труднее за ней стало следить, чаще случались аварии.

Погибли сады, нижние улицы утонули в грязи, перестали работать фонтаны. Часть ламп вышла из строя, остальные помутнели, пелена пара и дыма превратила дневной свет в мутное болезненное сияние, сверху непрестанно капало. Поблекла позолота, медь позеленела, а сталь покрылась ржавчиной.

Район и не пытались реконструировать. Во-первых, куда деть жителей на время работ? Свободного места и так мало. А во-вторых, слишком дорого что-то менять. За десятилетия новые и старые технологии, сломанное и работающее сплелось так, что ни один инженер не смог бы разобраться. Богачи переселились в пустой грот по соседству, где создали новый деловой и развлекательный центр. Но теперь не тратились на изыски, не пытались создавать иллюзии, оставив как дань традиции лишь общую компоновку — здания-колонны, улицы, окна узкие и толстые — чтобы в случае беды гарантированно выдержали давление воды.

Пожалуй, рано или поздно новый район тоже превратится в странную помесь настоящего и прошлого. Такова и вся Тара, таков весь мир после Исхода.

Где-то ощущалось меньше, например, в новых городах-куполах Шельфа. Где-то чуть больше, как в Ньювотере, на внешних рубежах Барьера. Но лишь в Таре царило повсеместно, заявляло о себе прямо и бескомпромиссно, напоминая о столетиях существования в изгнании, о прошедших эпохах, войнах, святых солнечных походах, научных открытиях, эпидемиях, катастрофах.

Груз времени.

Пока жил здесь, не замечал его. Но теперь, попутешествовав и вернувшись, чувствовал как никогда прежде.

Трамвай вновь канул в жадную глотку тоннеля, и стекло почернело, в нем отразился я сам — тень с усталым лицом, взъерошенными волосами и черными провалами вместо глаз. Тень того, кто когда-то покинул Тару, чтобы по желанию родственников стать офицером, героем, но стал кем-то и чем-то противоположным.

Я иронично хмыкнул — и нашел же время себя жалеть. Но помимо воли вспомнил сцену в кабинете нотариуса, поморщился. Классический сюжет из сопливых дамских романов со смешными страстями. Да только почему-то совсем не до смеха, ведь долг-то настоящий. Бешенство во взгляде Нолана не походило на актерскую игру.

Хуже стало после того как подписал бумаги и вышел из нотариальной конторы. Там вновь столкнулся с матерью. Разговор вышел неловкий и скомканный, состоящий из намеков, обрывистых фраз. Жадно смотрела на меня, будто пытаясь прозреть, как менялся с годами, что происходило, отчего не вернулся.

Но я не ответил. Более того — банально струсил. Несмотря на мольбу в глазах, отговорился срочными делами, пообещал вскоре заглянуть в гости. А затем позорно бежал. Свернул за угол и там привалился спиной к холодной стене, закрыл глаза и глубоко вздохнул.

В груди жгло и кололо, на шее будто затянулась удавка. И даже когда очнулся, торопливо пошел по тонущей в сумраке улице делового уровня, морской еж под ребрами пропадать не желал.

Не исчез и теперь. Но я сумел абстрагироваться, задвинул эмоции подальше. Время покопаться в себе наступит потом, и наверняка дам волю внутреннему палачу, тот отыграется по полной. Но сейчас требовалось действовать. Ведь еще у офиса почувствовал слежку. Мерзкий холодок быстро исчез, когда пробежался по улицам и прыгнул в вагон трамвая, но вот вернулся, лизнул затылок.

Конечно, за мной тоже зашли люди, и состав несколько раз останавливался, подбирая пассажиров с иных станций. Но если бы преследователи находились рядом, ощущение лишь усилилось бы.

Померещилось? Воображение шалит?..

Украдкой осмотревшись, я убедился — школяры шумно обсуждали какого-то преподавателя, и превращаться в убийц не торопились. Болги тоже увлеченно беседовали, скрипуче-свистящая речь казалась неразборчивой. Но я уловил суть — речь шла о сделках, прибыли, ценах на свинину, продукты нефтепереработки, кислород, азот, водород.

Детей и представителей глубинного народа можно вычеркнуть из списка предполагаемых злодеев. Слишком увлечены собой. К тому же худших шпионов, чем Фир Болг представить вообще трудно — неуклюжие, тяжеловесные, шумные в своих костюмах. И насколько я знал, глуховатые и подслеповатые, так как когда жили в человеческих городах, носили тяжелые компрессионные скафы месяцами и годами. Что не могло не сказываться на оптике и рече-слуховых аппаратах шлемов.

А что остальные?

Клерк вышел на предыдущей станции, монах всю дорогу молился в уголке. Гвард поначалу бросал на меня подозрительные взгляды. Но затем его взяла в оборот пожилая дама, стала о чем-то спрашивать, плавно свернула на жалобы. И страж попал впросак, вынужденно слушал про шумных соседей, непутевых детей и хитрых торговцев.