Сергей Дышев – Экипаж лейтенанта Родина (страница 18)
– Запомни, рядовой Деревянко, на войне, если будешь забывать о ней даже на минуту, она сразу напомнит по полной мере. Марш на пост, меняй Баграева. Два часа будешь стоять! – приказал Родин.
– Есть! – подавленно ответил Деревянко и уже через минуту по полной мере, в том же месте, в плащ-палатке и с автоматом в тени кустарника исправно нес службу.
Но Сане повезло, не отстоял и получаса. Поступил приказ: готовиться к ночному маршу. А это значит, что на часах может стоять кто угодно, только не механик-водитель, потому что, не дай бог, в пути случись поломка, голову отвинтят и на место не поставят. И Саня с радостью бросился к железному другу, ведь совершенно тупое стояние с автоматом он на дух не переносил. И погрузился в свой мир узлов и механизмов.
– Саша, можно тебя отвлечь? – услышал он голос Кати.
– Один момент! – ответил из танка Саша, выглянул из люка, потом быстро спустился на землю.
Катя вновь была в плотно укутанном, как у схимницы, платке, она держала средних размеров холщовый мешок и взглядом показала отойти в сторону.
– Бабушка сказала передать тебе в подарок, – пояснила Катя. – Нам она ни к чему, будет пылиться, а вам на фронте будет нужнее. Будешь играть на привалах… Возьми, а не возьмешь, обидишь, – видя колебания Саши, добавила она.
– Но это же семейная реликвия, – заметил Саша, осознав, что в освобожденной от оккупантов деревни, где многие просто умерли от голода, эта старинная гармонь была не просто памятной вещью, а тем последним резервом, НЗ, который можно было продать на толкучке, чтобы просто выжить, когда в доме не останется ни крошки хлеба.
– Да ты и сам стал для нас как родной… Пусть это будет наш вклад в победу! – уже решительней сказала Катерина.
Саша покачал головой, смущенно кашлянул, запершило в горле, потекла непрошеная слеза, и взял гармонь, будто что-то живое. И она тихо, одной ноткой, отозвалась.
Конечно, Катя хотела бы сказать, что этот вечер она запомнит на всю жизнь, и волшебные, страстные безумные строки признаний в любви звучали как будто для нее, и как она была бы счастлива, если б хоть одна строка адресовалась ей. И что сказал бы Саша, если б услышал, как громко и тревожно стучало ее сердце… Но, к счастью, он не услышал, хотя был совсем рядом. Неужели они так вот расстанутся и больше никогда не встретятся? Он сядет в танк, махнет рукой, и все исчезнет в облаке пыли?
– Хочешь, я напишу тебе письмо? – предложила Катя, чтоб оставить хоть какую-то связующую нить. Ведь сам, ясно, не напишет.
– Напиши, конечно, – обрадовался Саша, ведь ему неоткуда было ждать писем, а что творилось в душе девушки, ему было и невдомек, взволновал девичье сердце романсом гения и обольстителя. – Конечно, напиши, я буду ждать. Полевая почта… гвардии рядовому Александру Деревянко. Запомнила?
– Да, – просияла Катя.
– А бабушка где? – спросил Саня.
– Ей нездоровится.
Все ребята уже сидели на броне, ждали команду на марш и с ненавязчивым любопытством смотрели на Катю и Сашу.
– Мне пора, – с грустью сказал Александр.
Катя порывисто обняла Сашу, он тоже крепко прижал ее свободной рукой.
У Кирилла что-то просилось на язык, самый момент было изречь глубокомысленное, он и сказал:
– Ничто не может устоять перед великой силой искусства! Стихи, гармошка…
– Поварешка… – добавил Иван. – Главное не в этом. А чтоб почувствовать родственную душу.
– Не смущайте парня, – Руслан почувствовал, что Сидорский сейчас отмочит еще что-то нахальное или заумное, и как на танке надо вовремя врубить тормоза. – Нечего пялиться.
– Деревянко, – позвал Иван. – Пора, давай на борт!
Катюха отважилась и неловко поцеловала Саню в губы. Он ответил на недолгий поцелуй, смущенно отвел глаза.
В этот момент из избы вышла Татьяна Матвеевна, видно, собрала все силы, чтобы попрощаться с танкистами-освободителями. Она сразу увидела и поняла этот трогательный и печальный момент расставания внучки с мальчишкой-танкистом и по-женски пожалела ее, по себе зная, что за горечью расставаний очень часто не бывает встреч.
Саня опустил руку, которой обнимал Катюшу, второй так и держал гармонь.
– Спасибо, Татьяна Матвеевна, за подарок, – растроганно сказал он, не зная, какие еще слова благодарности говорить при этом. Ему никогда не дарили таких царских подарков. – Просто неожиданно так, такая гармонь, просто замечательная…
Татьяна Матвеевна строго и наставительно произнесла:
– Я дарю тебе ее с одним условием.
– Каким же? – подобрался Саня.
– Ты должен сыграть на ней «Турецкий марш» в день победы на развалинах Берлина!
У Сани отлегло от сердца, уж не хотелось лишаться подарка, ведь загадочная душа благородных кровей бабули придумать могла такое испытание, какое и Иван-царевичу не снилось. Мировая бабка оказалась!
– Обещаю! Как прикатим в Берлин, так сначала «Похоронный марш», а потом и «Турецкий» сыграю!
– А «ливенка» будет тебе оберегом! – добавила серьезно хозяйка. – Моего мужа сберегла в мировую войну на фронте и тебя убережет… Но и ты береги ее как зеницу ока! Что еще тебе сказать…
– Есть беречь как зеницу ока! – весело ответил Саня.
Сидорский не удержался, ну просто без стопоров мужик:
– Как зенитчик окна…
Саня взмахнул прощально рукой, проворно нырнул в люк, уселся в штатное кресло, аккуратно, как нового члена экипажа, положил рядом гармонь.
– Ну что там, командиры, – подал голос Деревянко, – не смеют что ли, драть мундиры фашистского стрелка…
И тут Иван, прижав наушники, получил общую команду от командира роты «вперед», и ему лично быть замыкающим в колонне.
Родин подождал, пока танки, ворочая тяжёлыми задами, выстроились в колонну, и после этого дал команду Саньку:
– Едем замыкающими, держи дистанцию и не отставай!
– Понял, командир!
Он точно так же вырулил к дороге, поддал газу, и позади остались хата, Матвеевна, перекрестившая гвардейский экипаж, Катюха, спустившая платок с головы и от какой-то обиды прикусившая мизинец, тусклый огонек огарка свечи в окошке… Но этой печальной трогательной картины уже никто не видел. На танке по понятным причинам не существовало зеркала заднего вида. Только вперед, и без оглядки! И у каждого осталось свое легкое ощущение мгновений мирной жизни, сравнимое с прозрачным голубым платком, который по воле ветра вырвался из девичьих рук, поднялся ввысь и потом, покружив над рекой, плавно опустился в ее воды.
– Едем только с габаритными огнями! – напомнил Родин.
– Понял, командир!
А у Сани Деревянко еще бушевала в душе стихия деревенского маэстро. Он и сам не ожидал от себя такой прыти: наш пострел везде поспел! Но для любого исполнителя – главное аудитория. Еще будут для него аплодисменты в окопах! И этот чудесный сон: милая девчонка Катюха, графиня Татьяна Матвеевна и гармонь-фронтовичка! Санька, протри глаза, она твоя, просто чудо! Будет шквал и буря рукоплесканий. А потом его талант увидит целый генерал и заберет в ансамбль песни и пляски армии или даже фронта… Тут Санька понял, что мысли его потекли совсем не в том направлении, потому что о самом ансамбле, как о чем-то мифическом, он слышал четвертинкой уха, ну а главное, они еще не добили тяжелые танки 505-го батальона, или все равно, вместо того лейтенанта с собачьей фамилией он, Санька Деревянко, должен раздавить по земле-матушке не меньше сотни фашистских свиней с собачьими, свинячьими и козлячими фамилиями.
Санька так раздухарился в мыслях о будущих победах, что не сразу и осознал, что впереди-то темь непроглядная, ни задних габаритных огней впереди идущей машины, ни даже жучков-светлячков.
Тут и командир понял свою оплошность:
– Ты чего там, мух ловишь?! Гони, композитор!
Саня и даванул от души, которая уже в пятки ушла; скверная догадка пришла ему в голову, а туда ли они едут…
И чем дальше и больше они наверстывали при гробовом молчании экипажа, тем более становилось ясным, что дела хреновы. В искушенном командирской практикой мозгу Родина печатная машинка особого отдела строчила текст: «нарушив грубо дисциплину марша, командир взвода лейтенант Родин И.Ю. допустил отставание, заблуждение и отрыв от подразделения…» А что далее напечатает жуткая, страшнее, чем железный скрежет траков, машинка особого отдела, думать не хотелось. Эх, да куда ни выведет…
– Командир, можно фары включить, быстрей доедем? – щенячьим голосом спросил Санька.
– Распотрошил бы тебя в семечки, как подсолнух у дороги… Включай, киномеханик! Добавил свету и добавил газу!
Добавилось и на расчетную единицу времени количество ухабов, ям, промоин, а их «луч света в темном царстве» вряд ли бы навлек ударные силы люфтваффе.
А Родин со злобой и тоской от такого переплета думал, по какой, черт возьми, они едут дороге: рокадной или фронтовой. Ежели рокадной, к своим рано или поздно выведет дорожка. А если фронтовая?
И тут на счастье, Санька еще раз поблагодарил всех бабушкиных, царство ей небесное, святых, увидели впереди габаритные огни танка.
– Гаси фары, чучело! Доехали, пристраивайся, – заорал Иван. – И не дай бог, отстанешь…
И Саньке стало так же хорошо на душе, как когда он на сеновале читал стихи любимого романса. И он представил себя на сцене театра освобожденного города, и после обязательных частушек про Гитлера неожиданно прозвучит этот романс. И все зрители: жители города и ребята – однополчане – будут аплодировать, а женщины плакать.