Сергей Дроздов – Спичка (страница 2)

Глава вторая

Раздался телефонный звонок. Вернее, он не столько раздался, сколько попытался пробиться сквозь мирок, в котором пребывало тело Гоши. Он был скорее похож на глухой удар в медный таз, завернутый в несколько перин и придавленный сверху этим самым грузным телом, лежавшим на кровати в том же самом состоянии, в каком оно упало с небес праздника на землю обыденности. Сходство с неваляшкой у Гоши было, но не от упругой округлости форм, а оттого, что при попытке отодвинуться от источника звука он лишь бессильно качнулся, а выражение его лица, даже во сне, сохраняло ту самую абсолютную, пустую и блаженную радость, которую можно видеть на литографиях с ангелочками, если те ангелочки перепили нектара.

Звук не умолкал. И не столько сам звук, сколько вибрация телефона, эта настырная, механическая пляска куска пластика и стекла на тумбочке, стала медленно, но верно вгрызаться в броню сна и похмелья. Она была неумолима, как зубная боль, и так же раздражала просыпающееся сознание, которое пребывало в теле, убитом алкоголем так основательно, словно над ним поработал не дилетант-собутыльник, а опытный цеховик.

Всегда прикольно, с некоторой смесью иронического сожаления и философского любопытства, наблюдать за таким метаморфозом. Буквально несколько часов назад этот человек был в зените своего бытия: счастлив, громогласен, полон иллюзий собственного бессмертия и всеобщей любви. А сейчас… сейчас он больше походил на тюк с мочалой, забытый на причале после бурной ночной разгрузки.

Пришло время подробнее описать нашего героя, пока он пытается заставить руку совершить путешествие от одеяла к тумбочке, путешествие, по сложности равное восхождению на Эверест.

Звали его Гоша, и было ему девятнадцать лет от роду, что по современным меркам является возрастом, когда человек уже перестает быть отроком, но еще не начал быть мужчиной, застряв где-то посередине в неопределенном состоянии, которое можно назвать «взрослеющий инфант». Учился он, если это слово тут применимо, в колледже, на третьем курсе. Занимался спортом. Точнее будет сказать – он ходил в спортзал. Ибо между «заниматься спортом» и «периодически посещать место, где пахнет потом, железом и тщеславием» лежит пропасть, сравнимая с той, что между сочинением симфонии и стуком палкой по забору.

Судя по его физической форме, которая особо ничем не отличалась от формы человека, проводящего свободное время исключительно за изучением интернет-мемов на диване, занятия в зале носили характер не системного подвига, а скорее редких визитов вежливости. Он ходил туда, видимо, для того, чтобы сказать самому себе: «Я хожу в качалку», – и этого было достаточно для чувства выполненного долга. Мускулы его были в сонном, неопределенном состоянии, как студент на первой паре, не готовый ни к каким внезапным интеллектуальным нагрузкам.

Учеба давалась ему трудно. И тут не приходится удивляться: ведь в спортзал, как мы выяснили, он ходил чаще, чем открывал учебники. Получался забавный парадокс: физически он не развился, а умственно – подзапустил. Такое вот двойное отставание, на два фронта сразу.

Внешне Гоша был парнем вполне обыкновенным, как сотни тысяч его сверстников: рост средний, ни высокий, чтоб выделяться, ни маленький, чтоб комплексовать. Волосы цвета «как получится», утром торчащие во все стороны с художественным беспорядком. Лицо приятное, пока не озаренное мыслью – в моменты раздумий оно приобретало выражение легкого недоумения, будто он пытался прочитать инструкцию на неизвестном языке. Глаза, обычно живые и бойкие в моменты веселья, сейчас, под утро, напоминали две пуговицы, пришитые наспех и не совсем туда, куда нужно.

Короче говоря, Гоша был ярким, хоть и неосознанным, представителем той породы молодых людей, что появились на свет в начале двухтысячных. Это поколение, можно сказать, родилось с пультом от телевизора в одной руке и мышкой от компьютера – в другой, еще не успев как следует раскрыть глаза. Мир для них всегда был цифровым, быстрым и немного виртуальным. Они научились листать ленту раньше, чем толком читать, искать информацию – раньше, чем задавать глубокие вопросы. Их психология – это странный сплав уверенности в своем праве на немедленное удовольствие и смутной, фоновой тревоги, что где-то там, за пределами экрана, происходит что-то важное, чего они могут не успеть.

Ответственность для Гоши была понятием из сериалов про врачей или бизнесменов – что-то драматичное, далекое, что случается с другими людьми в критических ситуациях. В обычной жизни ее с успехом заменяло слово «потом».

Дисциплина ассоциировалась у него исключительно с армейской дедовщиной, от которой он свято надеялся откосить, и жестким графиком игровых ивентов в любимой онлайн-игре.

Что же до разумной цели в жизни… тут и сказать нечего. Целью было – чтобы было неплохо, негрустно и нескучно. А уж как этого достигать – вопросы мелкие, технические. Жизнь, по его смутным представлениям, должна была сама, рано или поздно, подсказать сюжет, как это происходит в хорошем фильме. А пока можно было просто проживать день за днем, как проживают уровни в видеоигре, ожидая, что где-то впереди автоматически откроется следующий, более интересный этап.

Телефон, тем временем, угомонился, поняв тщетность своих усилий. Но тишина, воцарившаяся в комнате, была уже не прежней. Она была тревожной, налитой свинцом похмелья и смутным предчувствием, что вчерашний праздник – это не просто весело проведенное время, а некая точка невозврата, после которой «потом» может наступить гораздо раньше, чем хотелось бы.

Гоша, кряхтя, наконец перевернулся на спину и уставился в потолок. Его взгляд упал на куртку, скомканную на стуле. И в памяти, туманной и обрывистой, как старый кинопленка, возник образ черного конверта, торжественно врученного ему друзьями. Что там внутри? Счет за вчерашний ужин? Шутливая открытка? Или что-то еще?

Мысль была тяжела и неприятна, как и все мысли в такое утро. Гоша закрыл глаза, надеясь, что если он снова уснет, то все – и звонок, и конверт, и это томительное чувство – рассосется само собой. Но сон, как назойливый друг, уже ушел, оставив его наедине с наступающим днем и последствиями вчерашней ночи.

Гошу словно током ударило, когда телефон, помолчав ровно столько, чтобы дать ложную надежду, снова залился трелью и заходил нервной дрожью по тумбочке. Он вздрогнул, как спящий пес, на которого упала капля с крыши. После этого началось медленное, мучительное движение. Подобно раненому тюленю, потерпевшему крушение на суше, Гоша стал лениво и стенающе переворачиваться на простыне, ползя к краю кровати и протягивая руку к тумбочке. Жест его был красноречив: он словно молил о помощи, пытаясь ухватиться за невидимую веревку, чтобы его вытащили из глубокой, липкой и дурно пахнущей ямы, именуемой похмельем.

Наконец, после нескольких промахов, рука нащупала холодный пластик. Он ухватился за телефон с отчаянной решимостью утопающего, схватившегося за соломинку, и поднес его к лицу так близко, что экран почти уперся в нос. Через щели опухших век – веки эти были похожи на те, что бывают у человека, только что проделавшего долгий путь на собачьей упряжке против ветра, – он попытался разглядеть, кто же осмелился нарушить его страдания.

На экране весело подпрыгивало имя: «Леха-Движок». Гоша, скрипя мозгом, как несмазанной дверью, нажал на зеленую кнопку и поднес аппарат к уху, из которого, казалось, еще не до конца выветрился вчерашний грохот басов.

– Йоу! Гоша-а-а! – раздался в трубке голос, звонкий, бодрый и невыносимо жизнерадостный, словно у человека, который только что выпил литр энергетика и совершил пробежку вокруг квартала. – Приём! Ты живой там вообще? Или мы вчера тебя, именинника, окончательно дободили?

Гоша попытался что-то сказать, но из его горла вырвалось лишь невнятное, хриплое мычание, похожее на звук, который издает медведь, разбуженный посреди зимней спячки.

– Чего мычишь? Не слышно! – безжалостно продолжал Леха. – Дела как? В порядке? Ну, я имею в виду, ты в порядке? Встал уже? Собираешься?

Гоша, чувствуя, как каждая фраза друга вонзается в его мозг, как гвоздь, с трудом прошептал:

– Лех… что… какой сборы?

– Как какой?! – взвизгнул Леха с такой искренней обидой, будто Гоша только что оскорбил его мать. – На квест, братан! Ты че, в стельку вчера упал, что ли? Сертификат! Чёрный конверт, который мы тебе с пацанами вручили! Там же всё написано!

В голове Гоши, подобно призракам, зашевелились обрывки вчерашнего: похлопывания по спине, чёрный прямоугольник в руках Лехи… Конверт. Он медленно перевел взгляд на скомканную куртку. Так, значит, не мираж.

– Кве… квест? – выдавил он, чувствуя, как само это слово отзывается тупой болью в висках.

– Ну да, «Спичка» называется! Крутой такой, новый, все говорят – жесть просто! Мы тебе его и подарили-то! – Леха говорил быстро и громко, словно диктор на скачках. – Он, кстати, через пару часов начинается. В час дня. Так что вставай, собирайся, приводи себя в божеский вид, а то просрёшь наш подарок! Мы же деньги скидывались! Виталька чуть инфаркт не схватил, когда расчёт делал!

Гоша молчал. В его черепной коробке развернулось настоящее парламентское собрание, где три фракции яростно спорили, пытаясь доказать свою истину.