Сергей Дроздов – Спичка (страница 1)

Сергей Дроздов

Спичка

Предисловие

История сия начинается не в обычный час, а в тот особый, пограничный, когда зимний день, уставший и бледный, окончательно испустил дух, и ночь, черная и влажная, вступила в полные права свои. Под покровом этого беззвездного неба, в гуще моросящей снежной крупы, что металась, как дым поднебесный, одинокий человек шел по улице, пустынной и угрюмой, словно последний переулок забытого Богом города.

Каждый его шаг по снегу, легкими хлопьями ложившемуся под ноги, издавал в мертвой тишине отчетливый, почти костяной хруст – единственный звук, нарушавший тоскливое безмолвие. Походка его была неспешна, полна странной уверенности, и со стороны мог он сойти за философа, томно бредущего и размышляющего о чем-то вечного, космического и непостижимому уму человеческому. Но мысль его, быть может, была тяжелее и чернее этой зимней ночи, ибо направлялся он к цели определенной и не сулящей добра.

Вот и дом – высокий, мрачный, слепой, с редкими окнами, тускло мерцающими, как глаза спящего, одолеваемого лихорадочными сновидениями. Он подошел к подъезду, слабо освещенному жалким, мигающим фонарем, от коего тени прыгали и корчились на стенах, точно бесы, затеявшие немую пляску. Тяжелая железная дверь, холодная и неподатливая, словно крышка гроба, отворилась под его рукой. Человек шагнул во мрак – в ту черную, квадратную пасть, что зияла в стене, – и утонул в нем без следа, без остатка, как будто и не было его вовсе, ни шага его, ни дум тяжких. Дверь же закрылась за ним автоматически, плавно и неумолимо, повинуясь стальному доводчику, – затворилась, как пасть невиданного чудовища, насытившегося и сомкнувшего челюсти.

Но не наверх, в человеческие жилища, повел он стопы свои. Во мраке, пахнущем сыростью, ржавчиной и чем-то еще, невыразимо старым и затхлым, блеснул внезапно луч из телефона – призрачный, дрожащий светоч современности. Он выхватил из тьмы не белые, девственные ступени ввысь, к свету, а серые, пыльные, бетонные ступени, что вели вниз, в недра земли, в подвальное чрево дома. И пошел он вниз, этот ночной путник, как дух, нисходящий в преисподнюю.

Именно там, в этом каменном утробе, отлученном от солнца и ветра, и должна была разыграться наша необычная история. История о молодых, жизнерадостных, пышущих здоровьем и скукой чада, ищущих острых развлечений для пресыщенного сознания, жаждущих испытать свое здоровое, скучающее тело. Для утехи их создано ныне множество квестов – искусственных страхов, бутафорских ужасов, где монстров играют актеры, а кровь – сладкий сироп. Но сей избранный квест, в подвальне сей, обернется для них иной, жуткой реальностью, где ставкой будет не приз, а душа; где страх будет не бутафорский, а подлинный, леденящий кровь; и где главным искусством станет не отгадывание загадок, а умение так искусно, так жизненно необходимо лгать, что сама ложь станет твоим дыханием, кожей, единственным ключом к продолжению жалкого существования. Ибо здесь, за порогом этой железной пасти, начнется игра, где нужно так честно врать, чтобы жить!

Глава первая

Шум музыки и свет ночного клуба напоминали ведьминский шабаш в лесу, с той лишь поправкой, что вместо костров тут были стробоскопы, а вместо зелий – разноцветные жидкости в стаканах, которыми люди усердно одурманивали себя, дабы усилить то ли чувство счастья, то ли первоначальное безумие, в них заложенное.

В самом эпицентре этого благоприобретенного сумасшествия, за столиком, утопающим в пустых бутылках и мокрых салфетках, небольшая группа молодых людей праздновала день рождения своего друга по имени Гоша. Гоша был настолько же беззаботен, насколько ему позволяло текущее опьянение, а позволяло оно очень многое. В такой миг человеку, как правило, кажется, что он бессмертен, ибо страх – дитя трезвого расчета, а его, расчета этого, в Гоше сейчас не осталось ни на медный грош. Он был возбужден всеобщим вниманием, сумасшедшим ритмом музыки и собственным статусом центра вселенной, коим всякий именинник, хоть на час, но становится.

Друзья его – компания, что надо описать подробнее, ибо они были той самой солью этого вечера, а иной раз и перцем, от которого чихаешь.

Во-первых, был Виталик, прозванный Калькулятором. Парень плотного телосложения, с лицом бухгалтера, застигнутого врасплох во время карнавала. Он веселился методично: выпивал ровно столько, чтобы не отставать от компании, танцевал, тщательно отбивая такт, и постоянно прикидывал в уме, хватит ли денег на следующий раунд. Его главной заботой было поддержание экономической справедливости вечера, и он уже трижды громко, поверх музыки, напоминал: «Братва, за именинника платим вскладчину, я потом подсчитаю!»

Во-вторых, красовался Сева, он же – Оратор. Сухой, жилистый, с горящими глазами проповедника. Алкоголь не столько веселил его, сколько развязывал язык. Он то поднимал тосты такие пространные и витиеватые, будто защищал докторскую диссертацию о пользе дружбы и водки, то вступал в философские диспуты с незнакомцами у барной стойки, тыкая им пальцем в грудь и крича: «Ты не понимаешь сути бытия! Смотри на Гошу! Вот он – живет!» При этом сам Гоша в это время пытался поймать ртом оливку, подброшенную с другого конца стола.

И, наконец, третья скрипка этого оркестра – Леша, по прозвищу Движок. Если Виталик считал, а Сева говорил, то Леша исключительно двигался. Невысокий, юркий, с вечной улыбкой до ушей. Он был душой и мотором: первым тащил всех на танцпол, первым запевал похабную песню, первым предлагал «сделать что-нибудь эдакое». Его энергия была неиссякаема, как у заводной мыши, и направлялась она исключительно на производство хаоса в рамках дружеского пиршества.

Эти трое, вместе с парой других, менее ярких, но не менее шумных личностей, и составляли свиту именинника. Они кричали поздравления, одобрительно ревели, наблюдая, как Гоша пытается станцевать лезгинку под транс, и подначивали его на новые подвиги, крича: «Давай, Гош, жги! Ты король! Сегодня твой день!»

Вечер, надо сказать, удался на славу. Им удалось, словно опытным лоцманам, провести свой пьяный корабль мимо всех подводных рифов: мимо охранника, которому Гоша по-дружески потрепал по щеке; мимо компании девиц, к которым Сева обратился с непозволительно пространной речью; мимо разбитой нечаянно бокалом вазы – ее чудом удалось поставить на место так, что она, хоть и покачивалась, напоминая пьяную балерину, но не падала. Это было похоже на лавирование по краю обрыва, и они успешно его миновали.

Когда клуб стал пустеть, и музыканты начали укладывать инструменты с видом людей, только что вытащивших на берег невод, полный шумной, но уставшей рыбы, друзья Гоши – и нужно отдать им должное, не относились они к породе тех пиявок, что кормятся за счет именинника, – друзья эти собрались с духом. Виталик, потирая руки, оплатил счет, предварительно все десять раз пересчитав сдачу. Сева произнес заключительную, проникновенную речь о ценности момента и крепости мужской дружбы, от которой у бармена задергался глаз. А Леша-Движок, лихо выхватив из-за спины черный деловой конверт, торжественно вручил его имениннику.

– Прими, брат, от всех нас! – прокричал Леша, и вся компания, заглушая зевоту уставшего диджея, дружно заголосила «Ура!», принявшись похлопывать Гошу по спине такими обнимашечками, от которых у того едва дух не вышибло.

Гоша был настолько пьян и настолько счастлив, что сама грань между этими двумя состояниями стерлась, как мел на школьной доске после звонка с урока. Он, сияя, как медный самовар, сунул конверт во внутренний карман куртки, которую и не помнил, как успел надеть. Содержимое его не заинтересовало ни капли – важен был сам жест, эта братская мудрость, заключенная в прямоугольнике из плотной бумаги.

Толпа друзей, кряхтя и пошатываясь, вывалилась из клуба на холодный воздух разом, как рвотная масса – извините за столь живописное, но точное сравнение. На улице именинника уже ждало такси, заказанное все тем же предусмотрительным Виталиком. Это такси и доставило тело Гоши до дома. Почему тело? А потому что сознание его в тот момент отсутствовало, отбыв в отпуск по некоторым причинам, связанным с абсолютной радостью от безумства плоти и усталостью духа.

Все остальное происходило, как говорится, на автомате. Он вышел из такси, шатаясь, как матрос после девятибалльного шторма, и побрел к подъезду своего общежития. Таксист, человек нерелигиозный, все же перекрестился, глядя ему вслед – не от избытка чувств, а потому что окна пришлось открывать настежь: перегар от спящего пассажира был исключительно едкий, способный, как казалось, протравить стекло.

Гоша нашел ключ, отпер дверь в свою маленькую комнатушку – его крепость, его владение, которым он гордился не меньше, чем римский патриций своими виллами. Не поворачиваясь, он махнул рукой, дверь со скрипом захлопнулась на щеколду, и с размаху он рухнул на свою кровать, стоявшую как раз у порога, ибо квадратных метров в этом королевстве хватало лишь на самое необходимое: стол, стул и ту самую кровать.

Так, в зимней куртке, в уличных ботинках и с таинственным черным конвертом на груди, и уснул наш счастливый именинник, Гоша. Сон его был крепок и безмятежен, как у младенца, и ничто, казалось, не предвещало, что подарок друзей – это не просто поздравление, а скорее билет на совсем иной, не праздничный поезд. Но об этом он узнает позже. Куда позже.