Сергей Дроздов – Прометей (страница 2)

Таня, четырнадцати лет, была Вере не сестрой, а антиподом, её тёмным двойником. Если Вера вросла в этот мир корнями долга, то Таня отталкивалась от него каждой клеткой своего тощего, как гончая, тела. Она не принимала – она наблюдала. Её чёрные, не по-детски пронзительные глаза считывали всё: дрожание отцовских рук перед стаканом, ту особую, липкую ненависть во взгляде матери, когда та смотрела на спящего Ивана, жадность в глазах соседских ребят, делящих кусок сахара. Она была естествоиспытателем в аду. Её ум, острый и холодный, как осколок льда, анализировал нищету, разлагал её на составные части: страх, злобу, глупость. И находил в этом логику. Ужасную, но железную. Она не любила родителей – в ней копилось к ним что-то вроде научного презрения. Они были слабы, предсказуемы, они проиграли. Её побег в город, о котором она задумала в тот самый момент, как осознала себя, был не бегством испуганного зверька. Это была стратегическая эвакуация. Она видела семью как тонущий корабль с пробоиной ниже ватерлинии. Цепляться за него – значит утянуть на дно и себя. Её решение взять ответственность за спасение других было лишено сантиментов. Это был сухой расчёт партизанского командира, жертвующего малым, чтобы сохранить ядро отряда. «Если не я, то кто?» – этот вопрос в её голове звучал не пафосно, а как констатация чьей-то профессиональной непригодности.

Сергей, тринадцати лет, единственный мальчик, был живым полем битвы, на котором сошлись отец и… призрак того сына, каким отец хотел его видеть. Иван, желая выковать из него «настоящего мужика», выковывал лишь невроз. Его воспитание сводилось к тумакам, унижениям и невыполнимым приказам: «Не хнычь!», «Держись!», «Гляди в глаза!». Серёжа не выдерживал взгляда. Его глаза, серые и влажные, как осенний туман, вечно бегали, искали укрытия. От этого отец злился пуще. Результатом стал заикающийся, сбивчивый ручеёк речи и постоянный, животный страх, посетившийся под ложечкой. Он боялся резких звуков, внезапных движений, собственной тени. По ночам он плакал в свою подушку, уткнувшись в неё лицом, чтобы никто не услышал. Но в глубине этого запуганного существа тлел уголёк ярости. Не против отца – против себя. Против своей слабости. В фантазиях, которые он рисовал в темноте, он был мстителем – сильным, молчаливым, беспощадным. Он представлял, как однажды… Но утро приходило, и с первым окриком отца призрачный мститель рассыпался в прах, оставляя на его месте лишь дрожащего, услужливого мальчика, готового на всё, лишь бы его не тронули.

Олька, двенадцати лет, была младшей и самой загадочной. Она родилась уже под аккомпанемент отдалённой канонады и впитала материнскую тревогу с молоком, словно яд. Мир был для неё слишком громким, слишком резким, слишком жестоким. И её психика, хрупкая и мудрая, нашла выход: она уходила. Не физически – внутренне. Она строила в своём сознании тихую, выстланную мхом комнату, куда не долетали ни отцовский вой, ни звуки ссор. Она могла часами сидеть в углу на завалинке, обняв колени, и смотреть в одну точку – на муравья, тащащего соломинку, на узор трещин на стене. Взгляд её был прозрачным и отстранённым. Это не было слабоумие – это был гениальный, инстинктивный аутизм как форма духовного выживания. В её молчаливом мирке были свои законы, свои краски, свои невидимые друзья. Реальность доходила до неё приглушённо, сквозь толстую вату. Она редко плакала, почти не смеялась. Она просто была – тихий островок в бушующем океане домашнего ада.

Их мир был тесен: изба, двор, покосившийся сарай, лес по краю сознания. Их игрушками были щепки, тряпичные куклы, набитые соломой, и сами они, друг для друга – то товарищи по несчастью, то объекты для вымещения накопленной обиды. Они делили не только валенки, но и общий воздух, насыщенный невысказанным. Они понимали друг друга без слов – кивком, взглядом, вздохом. Они были бандой, отрядом, выброшенным на необитаемый остров под названием «семья».

А в центре этого острова, как угасающий, но всё ещё опасный вулкан, стоял их отец. И как мрачный, вечно трудящийся гейзер – их мать. И вокруг, по всему необъятному пространству России, дымились миллионы таких же вулканов, копошились миллионы таких же отрядов. И никто из них ещё не знал, что самые страшные войны – не те, что идут за околицей, а те, что тихо, из поколения в поколение, передаются по наследству, как фамильная чахотка или кривые руки.

Таня уехала на рассвете, не прощаясь. В кармане залатанного пальтишка – два крутых яйца, спрятанный от всех аттестат о семилетке (как она его выпросила – отдельная история) и клочок бумаги с адресом завуча городского строительного училища. Она села на подводу к дяде Митрию, который вёз в райцентр гнилую картошку. Не оглянулась. В глазах не было слёз – только та самая ледяная, точечная сосредоточенность снайпера, видящего единственную цель. Дорога укатывалась назад, унося с собой запах навоза, дыма и родительского бессилия.

Война продолжалась. Теперь она была у неё в кармане. И звали её – будущее.

Глава третья. Побег партизанки, или Почему четырнадцать – возраст стратега

Побег её начался не в туманное утро, когда подвода дяди Митрия скрипуче покатила по разбитой просёлке. Нет. Он начался за два года до того, в тот самый миг, когда её сознание, как нож, разрезало слипшуюся массу быта и вытащило наружу жёсткую, неоспоримую формулу: здесь умирают.

Это не было чувством. Это был диагноз, поставленный с холодной ясностью патологоанатома. Она наблюдала, как умирает отец – не физически, а как личность, растворяясь в перегаре и призраках. Как умирает мать, превращаясь в безгласный, вечно движущийся механизм по производству еды и терпения. Как замирает в страхе Вера, как гаснет Сергей, как уходит в себя Олька. Умирала не надежда – её здесь и не бывало. Умирала сама возможность иного дыхания.

И вот тогда, в четырнадцать лет, в ней проснулся стратег. Не романтик, мечтающий о башнях и принцах, а кабинетный планировщик тотальной эвакуации. Она начала собирать данные.

Разведка. Она выпытала у заезжей учительницы, Марьи Васильевны, с красными от бессонницы глазами и вечным запахом дешёвых духов: что нужно, чтобы поступить в городское училище? Аттестат. Характеристика. Прописка? Прописку можно оформить в общежитии. А стипендия? Хватит ли на хлеб? Марья Васильевна, видя в её глазах не детское любопытство, а взрослую, пугающую серьёзность, отвечала скупо, но честно. Так в голове у Тани сложилась первая карта – карта возможностей.

Дипломатия. С отцом, когда он был в редкие минуты просветления (после первой, ещё не опьяняющей стопки), она говорила о пользе образования. «Буду прорабом, папа. Будем дом новый строить. Тебе же легче будет». Он хмурился, кряхтел: «Бабе… ученье…» Но не запрещал. Запретить означало бы проявить волю, а его воля ушла на войну. С матерью было проще: «Я буду присылать деньги. Ольке на пальто. Серёже – на ботинки». Мать смотрела на неё долгим, пустым взглядом, будто пыталась разглядеть в дочери черты того младенца, которого когда-то кормила грудью. Не находила. Кивала. Одобрение молчанием – высшая награда в их доме.

Логистика. Она копила. Не деньги – их не было. Она копила ресурсы. Лишнюю картофелину, спрятанную в подполе. Нитки, выдернутые из старой кофты. Бумагу, выпрошенную у Марьи Васильевны. И – самое главное – незаметность. Она стала тенью. Её присутствие в доме стало настолько привычным и ненавязчивым, что её будущее отсутствие, как она рассчитала, сначала просто не заметят. А когда заметят – будет уже поздно.

Психологическая подготовка. Она отучила себя бояться. Вернее, она отделила страх как полезный сигнал («отец идёт – замри») от страха как паралича. Страх-паралич был роскошью, которую она не могла себе позволить. По ночам, лежа рядом с Верой, она мысленно проходила весь путь: сборы, дорога, приезд, приёмная комиссия. Представляла каждую возможную неудачу: не возьмут, обманут, украдут документы. И на каждый случай придумывала контрход. Её ум был шахматной доской, на которой она играла сама с собой, и всегда – за чёрных, за того, кому приходится труднее.

И вот – день Д. Она не спала. Лежала и слушала, как храпит отец, как скрипят половицы под босыми ногами матери, поднявшейся затемно. Рассвет за стеной был не розовым, а синим, как синяк. Она встала, уже одетая (спала в одежде последнюю неделю, чтобы не шуршать поутру). В узелок – две почищенные картофелины, кусок чёрного хлеба, завернутый в тряпицу, и те самые бумаги. Аттестат был завёрнут в тряпицу с особой тщательностью – это был её паспорт в другой мир.

Она подошла к спящим. К Вере, положила руку на её одеяло – не прощаясь, а как бы передавая полномочия. «Держись», – сказало это прикосновение. На Сергея и Ольку просто посмотрела. В её взгляде не было нежности. Была констатация факта: вы остаётесь. Я иду за спасением. Вашим, в том числе.

Мать стояла у печи, спиной к ней. Плечи её были напряжены. Она знала. Знает ли? Таня не стала подходить. Слово, сказанное вслух, могло разрушить всё. Оно могло разбудить отца, вызвать слёзы, создать ненужную драму. Она просто взяла свой узелок и выскользнула в сени.

Холодный, колкий воздух ударил в лицо. Он пах свободой. Страшной, голой, но свободой.