Сергей Доровских – Выстрел в барских угодьях (страница 4)

Вдруг дверь снова скрипнула, впуская дыхание ночного воздуха и нового посетителя. Евграф взглянул искоса. Вошедший, как ему показалось, был лет сорока с небольшим. Он сбросил с плеч добротное, но не новое дорожное пальто и окинул зал быстрым, цепким взглядом. Глаза его, тёмные и живые, на миг задержались на Евграфе.

Болдин попробовал понять, кто перед ним. Незнакомец был одет с той аккуратной, но лишённой столичного лоска основательностью, которая выдавала в нём либо состоятельного провинциала, либо чиновника невысокого ранга: тёмно-зелёный сюртук, крахмальная манишка, неброский галстук. Но бросилась одна деталь. На мизинце его правой руки сверкал перстень – не просто золотой, а с крупным камнем цвета тёмной вишни или запёкшейся крови. Камень был обработан необычно – в форме восьмигранника, и при каждом движении руки он ловил свет лампы и на мгновение вспыхивал глубоким, зловещим багрянцем.

Незнакомец, посмотрев на Евграфа, выбрал столик неподалёку, по диагонали от него, так, что они могли видеть друг друга, не будучи лицом к лицу. Он заказал что-то мальчику-половому тем же тихим, но отчётливым голосом. Евграф, пряча любопытство, всё же отметил бойкую осанку господина, резкую чёткость его движений. Он не мог сидеть спокойно, а как бы заряжал пространство вокруг себя скрытым напряжением.

Пища Евграфа прибыла – горшочек с густо парящими щами, от которых исходил божественный аромат долгого печного томления, и тарелка с аппетитной бараниной, утопающей в рассыпчатой гречневой каше. Он погрузился в еду, и первые несколько минут прошли в блаженном, почти животном забытье.

– Простите за беспокойство.

Голос раздался совсем близко. Евграф вздрогнул и поднял голову. Незнакомец стоял у его стола, держа в руках бутылку и две небольшие стопки.

– Одинокому путнику скучно, а делиться бутылкой хорошего вина с достойным собеседником – большое удовольствие. Иван Павлович Адлерберг, – он представился, и в его улыбке было что-то одновременно обезоруживающее и изучающее. – Не откажите в компании?

Это было настойчиво, почти бесцеремонно, но сделано с таким напором твёрдой жизненной силы, что возразить нельзя.

– Евграф Сергеевич Болдин. Очень приятно.

Иван Павлович ловко уселся напротив, наполнил стопки темно-рубиновой жидкостью.

– Ваше здоровье, Евграф Сергеевич! За новое знакомство на старых дорогах!

Они выпили. Вино было густым, сладким и согревающим.

– Вы, я вижу, тоже в пути. Не в обиду будет сказано – по лицу заметно, чувствуется столичная усталость, – продолжил Адлерберг, его тёмные глаза внимательно буравили лицо Евграфа. – Куда направляетесь?

Смысла уходить от ответа, хитрить, придумывать что-то не было. Вино ударило в грудь и раскрылось там пылающей розой, захотелось говорить начистоту:

– Еду в своё новое имение. В Моршанский уезд. Поместье Альтия.

– Не может быть! Какая игра случая! Моё имение – Томниково – всего в восьми верстах от Альтии, если ехать по лесовозной дороге! Я как раз оттуда! В Петербург еду, по казённой надобности.

Масляная лампа в этот миг чуть прибавила яркости, и Евграф ещё лучше разглядел собеседника. Лицо было не широким, а суховатым, с острыми скулами и аккуратно подстриженными бакенбардами, которые тонкими полосками спускались к энергичному, резко очерченному подбородку. Усы, тёмные и щетинковые, были подкручены вверх с почти военной тщательностью. И всё это – скулы, брови, усы – складывалось в образ человека волевого, привыкшего к точности и контролю, что немного контрастировало с его только что бурной жестикуляцией.

Но не внешность его, а слова поражали совпадением! В этой глуши встретился не просто случайный человек, а сосед, с виду человек интересный, образованный. Евграф невольно оживился.

– А я как раз оттуда. Дела важные в столице?

– О, да! – Иван Павлович махнул рукой, и его перстень блеснул кровавой искрой. – Скучные, бумажные, но необходимые. Межевание, тяжба, и всё из-за клочка леса… Но закончу в две-три недели и вернусь. А знаете что, Евграф Сергеевич? – Он наклонился через стол, и его голос стал заговорщицким, горячим. – Как вернусь, вы обязательно должны ко мне приехать! Приглашаю от души! Устроим вечер! Поужинаем, побеседуем… и сыграем в штосс, а нет, к чёрту, лучше в вист или бостон, где не всё зависит от случая! Я обожаю, знаете ли, такие игры, где важны ум, расчёт, умение понять настрой противника!

Евграф смутился. Слова «карты» и названия игр отозвались в нём не просто неловкостью, а глубоким, почти физическим внутренним запретом, похожим на спазм. С детства отцовским голосом, жёстким, как удар костяшками счётов, звенело: ломберный карточный стол – «пропасть и погибель для праздных умов», «зелёное сукно, ведущее к чёрной нищете». Отец, Сергей Иванович, презирал картёжников наравне с мошенниками, считая, что азарт вмиг вытравливает из человека волю и совесть, оставляя лишь жадную, дрожащую пустоту. В их доме карты были под стеклянным колпаком всеобщего презрения; о них даже не смели говорить, а истории о разорённых семействах, чьи состояния «прошли через карточные руки и рассыпались в прах», порой всё же рассказывались как страшные поучительные сказки на ночь. Для таких людей даже слово особое было, отец говорил так, сжав губы: «Ишь, шельма, в карты весь проюрдонился!» Для Евграфа слово «вист» было не игрой, а символом нравственного падения, первой, скользкой ступенькой в бездну, куда он, воспитанный в строгости коммерсанта, боялся даже мысленно ступить.

И всё же где-то в самой глубине, под этим толстым слоем запретов, в ответ на горячие слова Адлерберга слабо, но отчётливо шевельнулось что-то другое. Лёгкий, почти предательский щелчок любопытства. Желание – нет, даже не желание, а намёк на возможность – прикоснуться к этому запретному миру, где царят ум, расчёт и психология. Миру, где его отец, Сергей Иванович, никогда бы не позволил ему оказаться. Но, с другой стороны, старшие указали ему место, а по сути ни за что отправили в ссылку. Теперь он сам по себе, и если захочет однажды переступить через отцовский завет – никто не увидит, не осудит, тем более в такой глуши! Эта мысль была одновременно пугающей и опьяняюще-свободной.

– Благодарю за приглашение, но… я, признаться, в карты не играю. Совсем. Воспитание, знаете ли, не позв… – решил честно и открыто ответить он.

Лицо Адлерберга окрасилось комическим изумлением, а затем вспыхнуло насмешливым негодованием:

– Воспитание? Молодой человек, а вы точно из столицы? Это такие предрассудки, бросьте! – он ударил ладонью по столу так, что стопки подпрыгнули. Бросив взгляд, собеседник тут же их наполнил. Его жесты стали ещё более резкими, широкими, в них живее проснулся холерический, необузданный темперамент. – Карты – это же высокое искусство! Математика, логика, чтение души по движению бровей! Это поединок аристократов духа! Это несравненно лучше, чем тупо пялиться в потолок или обсуждать сплетни, как принято среди людей нашего с вами круга! Взгляните на нашу жизнь! – продолжал он, понизив голос до страстного, убеждающего шёпота. – Что она? Торговля, беготня за рублём, обмен пустыми любезностями в гостиных. Люди прячутся за масками, как за ширмами. Но, садясь за игру, человек сбрасывает все эти тряпки! За карточным столом нет купцов, чиновников или помещиков, а есть только ум, воля, столкнувшиеся в честном бою. И вот видишь, как у соперника дрогнул палец, держащий карту, – и это откровение ценнее тысячи льстивых речей! Считаешь комбинации, ходы, как полководец – сражение. Карты – чистая, честная схватка, где удача не любит тех, у кого недостаток ума или выдержки!

Они чокнулись, жадно и со вкусом закусили, и дальше их разговор обрёл тёплую домашнюю интимность. Иван Адлерберг жестикулировал, и каждое его движение выхватывало из полумрака зала то отсвет медного самовара на прилавке, то грубую фактуру бревенчатой стены, то испуганный взгляд мальчика-полового, застывшего в тени у печи и боящегося пошевелиться, чтобы не привлечь гнев нагрянувших ужинать, быстро захмелевших господ. Их жаркий спор о висте и пороке, казалось, раскалял и без того душный воздух, наполняя пространство блуждающими искрами.

Евграф заметил, что в пылу спора рука собеседника описала широкий жест, и его перстень снова блеснул в свете лампы – на этот раз не кровавой искрой, а короткой, яркой вспышкой, будто подчёркивая верность каждого слова. Фразы у Адлерберга лились легко и остроумно, и Евграфу казалось, что они знакомы с этим господином чуть ли не с детства.

«Да, – мелькнуло у него в голове с ясной, почти радостной уверенностью, – я обязательно приеду в гости. А что ещё делать, не вечно же бродить с ружьём? Непременно! Моя жизнь в этой глуши точно не будет скучной!»

– А вот знаете! Вы… очень убедительны, Иван Павлович, – с лёгкой улыбкой произнёс он, и это была первая искренняя улыбка за много дней. – Возможно, вы и правы. Возможно, я просто… чего-то не понимал.

– Вот и отлично! Дело решённое! – Адлерберг снова хлопнул его по плечу уже по-дружески. – Этой жуткой холодной осенью, чтобы разбавить её и лишить грусти, жду вас в моём скромном Томникове! Непременно! В Томниково такие томные вечера, отсюда и название!

Они допили вино, расплатились и вместе вышли на крыльцо. Ночь стала ещё глубже и тише. Воздух, чистый и холодный, ударил в лицо, оттеняя приятную теплоту, разлившуюся от душистой народной еды, вина и беседы. И странное дело – эти осенние силуэты, пахнущая прелью земля и тёмная, неизвестно куда ведущая дорога уже не казались Евграфу такими уж чужими и враждебными. У крыльца стояли их экипажи.