Сергей Диковинный – Сухарева башня (страница 1)
Сухарева башня
Глава 1. Сретенские ворота
Странное дело — от великой башни не осталось ни камня, а имя её знает каждый москвич. Сухаревская площадь. Сухаревский рынок. Сухарев переулок. Слова живут своей жизнью, давно позабыв, чьё имя носят.
А ведь был человек. Самый обыкновенный, если вдуматься, полковник. И фамилия у него была самая простецкая — Сухарев.
Начнём издалека. В конце шестнадцатого века Москва была ещё деревянной, тесной и боязливой. Со всех сторон её обступали враги, и чтобы как-то оборониться, город опоясали новой линией укреплений. По нынешнему Садовому кольцу, где теперь машины гудят да спешат прохожие, тогда тянулся земляной вал со рвом, а по валу — стена. Деревянная. Оттого и прозвали её просто — Деревянный город. Хотя по-научному, для солидности, называли Скородомом: мол, быстро отстроили, в один год управились.
В стене — ворота. Ворот было много, и каждые смотрели на свою дорогу. Одни глядели туда, где встаёт солнце, на древний тракт, что вёл через Суздаль, Ярославль и Владимир. По воротам и дороге — имя: Сретенские. От слова «сретение», то есть встреча. Здесь Москва встречала идущих к ней — то с иконой, то с хлебом-солью, то с мечом.
Над воротами поднялась башня. Неказистая по нынешним меркам — три боевых площадки, накрытые шатрами, да смотровое око. С неё дозорные первыми видели, что творится на востоке. И первыми били тревогу.
Деревянная башня много чего повидала.
В июле 1605 года у этих ворот остановился поезд Лжедмитрия. Самозванец, назвавшийся спасённым царевичем Дмитрием, въезжал в Москву торжественно, со свитой, под звон колоколов. А навстречу ему вывели инокиню Марфу — последнюю жену Ивана Грозного, постриженную в монахини. Народ должен был увидеть, как мать признаёт сына. Марфа, глядя на самозванца, сказала то, что от неё ждали. Через год её сына убили, и она отреклась от признания. Но то было уже после.
В мае 1613 года у Сретенских ворот встречали другого государя. Земский собор избрал на царство Михаила Романова — юного, робкого, шестнадцатилетнего. Из Ипатьевского монастыря под Костромой он ехал в разорённую Смутой Москву, и путь его лежал как раз через эти ворота. Толпа стояла на коленях. Плакали. Не от радости даже — от того, что кончилась смута, что есть теперь над кем склонить голову.
С тех пор отсюда русские цари выезжали на богомолье — в Троице-Сергиев монастырь, к преподобному Сергию. Дорога была долгая, и выезд обставлялся пышно: кони, кареты, охрана, обозы. Сретенские ворота первыми пропускали государя за город, первыми встречали его на возвращении.
Жизнь вокруг ворот кипела. С середины семнадцатого века Москва стала устраиваться по-новому — ремесленники и служилые люди селились слободами, каждая при своём деле. Стрельцы, царские ратники, тоже получили свои слободы — поближе к тому месту, где несли службу. Полк и слободу обычно называли по имени командира, чтоб не путаться.
Так и появились на карте Москвы имена, которые мы теперь читаем как что-то само собой разумеющееся. Зубовская площадь. Вишняковский переулок. Левшинский. Каковинский. Колобовские переулки. Всё это — фамилии стрелецких полковников, обычных служивых людей, чьи имена застыли в городских названиях на века.
Дошла очередь и до Сухарева.
Лаврентий Сухарев был стрелецким полковником. Службу нёс у Сретенских ворот, командовал полком, жил в своей слободе. Ничем особо не прославился. В 1682 году, когда стрельцы взбунтовались и пошли на Кремль, сухаревцы почти не участвовали в бунте. Только несколько человек самовольно ушли и прихватили из казённой палаты бочку с порохом да фитиль — на всякий случай. Мелочь по тем временам.
А в 1689 году, когда молодой Пётр ссорился с царевной Софьей и дело дошло до открытого противостояния, полк Сухарева встал на сторону Петра. Только поздно спохватился — прибыл в Троице-Сергиев монастырь не в числе первых. Награду за верность получил скромную. Обидно, но что поделаешь — не успел, значит, не успел.
Через девять лет Пётр вернулся из-за границы и расправился со стрельцами окончательно. После восстания 1698 года стрелецкое войско расформировали. Часть бунтовщиков казнили, других разослали по дальним городам. Сухаревский полк тоже перестал существовать. Семьи стрельцов выселили из слободы.
Но слобода своё имя не потеряла. Странная штука памяти: люди уходят, а слово остаётся. Сначала Сухаревой называли местность. Потом — площадь. А потом уже и башню, которую построят на этом месте.
Вот так и вышло, что имя скромного полковника, о котором нам известно всего лишь несколько строчек, оказалось вписано в самое сердце Москвы. И останется там, пока стоят площади и переулки.
Даже когда башни уже не будет.
Глава2. Каменный шатёр
Деревянная башня стояла почти сто лет. И всё это время Москва незаметно менялась, а вместе с ней менялись и вкусы. Простые шатровые крыши казались уже не такими внушительными. Хотелось чего-то основательного. Каменного. На века.
К концу семнадцатого века на московских укреплениях стали менять деревянные надвратные башни на каменные. Дошла очередь и до Сретенских ворот. К работам приступили в начале 1690-х годов.
Строили три года. Строили крепко, из кирпича, на мощном каменном фундаменте. Возвели два этажа с просторными палатами, а над ними подняли трёхъярусную башню-каланчу — такую высокую, что увенчали её двуглавым орлом. Стены украшали резным белым камнем: наличники, карнизы, пояски — всё аккуратно, с любовью. Каждую деталь вытесали, приладили, притёрли.
Через три года добавили ещё один этаж, снаружи — широкую лестницу, а на башне — ещё один ярус. И выросла она до шестидесяти метров. По тем временам — почти небоскрёб. Стояла на возвышении, и потому видно её было отовсюду. Из Замоскворечья — видно. С Покровки — видно. От Кремля — рукой подать, а кажется, что вот она, рядом, ближе всех остальных.
С тех пор Сухарева башня начала появляться на гравюрах и картинах с видами Москвы. Иноземные путешественники, приезжая в город, первым делом зарисовывали Кремль, храм Василия Блаженного — и её.
На новой башне укрепили две каменные доски с надписями. Текст длинный, торжественный, в духе времени. На первой доске выбили, что построена башня повелением благочестивейших, тишайших, самодержавнейших государей, царей и великих князей Иоанна Алексеевича и Петра Алексеевича, всея Великия, и Малыя, и Белыя России самодержцев. А построена — по стрелецкому приказу, при сиденьи в том приказе Ивана Борисовича Троекурова.
На второй доске уточнили, где именно и как: что возвели Сретенские ворота по Земляному городу, а над теми воротами палаты и шатёр с часами, да каменный амбар. А позади ворот, к Новой Мещанской слободе, — часовня с кельями, что приписана к Николаевскому монастырю на Перерве. И что начато то строение в лето 7200-е, то есть в 1692 году, а совершено в 7203-м, то есть в 1695-м. И что в то время у того полка был стольник и полковник Лаврентий Панкратьев сын Сухарев.
Всё как полагалось. С именем государя. С именем заказчика. С именем того самого скромного полковника, чьё имя уже приросло к месту.
А вот имени архитектора на досках не было.
Это до сих пор остаётся загадкой. Кто построил Сухареву башню — доподлинно неизвестно. Исследователи спорят, версии выдвигают. Одни говорят, что проект составил Франц Лефорт — ближайший сподвижник Петра, весельчак, любимец, генерал-адмирал. Другие кивают на самого царя: мол, Пётр самолично чертил, он же в молодости любил и инженерные дела, и голландский стиль. Третьи вспоминают имя Михаила Чоглокова — самобытного русского зодчего, который как раз в те годы строил по указам Петра казённые здания в Москве.
Скорее всего, работали вместе. Пётр задумывал, Лефорт помогал, Чоглоков выводил стены. Во всяком случае, в достройке и оборудовании башни Чоглоков точно участвовал — это известно.
Имя зодчего растворилось, а башня осталась. Бывает и так.
Строили её уже не только как укрепление. Война уходила на запад, к Балтике, к Полтаве, к новым рубежам. Москва переставала бояться нападений из степей и от литовской границы. И башня, задуманная когда-то как сторожевой пост, уже понимала, что ей уготовано другое будущее.
Но об этом мы узнаем в следующей главе.
А пока она стояла. Высокая, нарядная, видная издалека. С каменными палатами и боевыми часами. С амбаром и часовней сзади. С двуглавым орлом на самом верху.
Никто тогда ещё не знал, что через каких-то шесть лет по башне разнесётся звонкий голос петровской реформы — и в её палатах усядутся за парты первые русские навигаторы.
Глава3. Навигацкая школа
Башня построена, стоит. А что с ней делать — непонятно.
Время было такое, что всё старое, казавшееся вечным, вдруг оказывалось ненужным. Пётр вернулся из-за границы с твёрдым намерением переделать Россию — и делал это быстро, жёстко, не оглядываясь на привычки. Стрельцов разогнал. Бороды велел стричь. Боярам — учиться. А стране — строить флот.
А для флота нужны были люди. Не просто офицеры из знатных родов, а настоящие штурманы, навигаторы, артиллеристы, инженеры — те, кто умеет по звёздам прокладывать курс, считать, чертить, разбираться в механизмах. Таких в России тогда почти не было.
И вот в 1701 году последовал царский указ: «Сретенскую по Земляному городу башню, на которой боевые часы, взять со всяким палатным строением и с принадлежащей к ней землёю под школы математических и навигацких наук». Ведать школой поручили боярину Фёдору Алексеевичу Головину — человеку умному, образованному, одному из немногих, кому Пётр доверял вполне.