Сергей Диковинный – КАК ИВАН-ДУРАК МИЛЛИАРД ВЫИГРАЛ (страница 9)

И Кузя откликалась. На всё откликалась. На «Кузя, иди сюда», на «Кузя, где ты опять», на «Кузя, куда ж ты провалилась». Но делала при этом всё по-своему.

Курица она была рыжая, пёстрая, с важной походкой и независимым взглядом. На других кур не смотрела вовсе — считала себя выше этой куриной возни. Петуха у Ивана не было, и Кузя сама себе была хозяйкой. Ходила по двору, как генерал по плацу, и руководила — и курами соседскими (если они случайно на двор забегали), и Шариком (которого она слегка побаивалась, но вида не подавала), и самим Иваном (который её, честно говоря, побаивался чуть больше, чем она его).

Главная странность Кузи была в том, что она несла яйца где попало. Никакого курятника для неё не существовало. Иван построил ей отличный курятник — с насестом, с гнездом, с подстилкой. Кузя зашла туда один раз, осмотрелась, фыркнула (по-куриному, конечно) и вышла. И больше никогда туда не возвращалась.

Она несла яйца:

— в Ивановом сапоге, который стоял в сенях (Иван однажды сунул ногу — и почувствовал что-то тёплое, круглое — хорошо, хоть не раздавил);

— на чердаке, среди старых газет и банок (обнаружил через три недели, когда полез за вареньем; яйцо было свежее, будто его минуту назад снесли);

— в кармане старой телогрейки, которая висела в сарае (нашёл, когда собирался на рыбалку — сунул руку за спичками, а там — яйцо);

— даже в корыте, из которого пил Шарик (Шарик потом долго ходил удивлённый и отказывался пить из этого корыта);

— и один раз — в кармане штанов Ивана, которые он снял накануне и оставил на стуле. Хорошо, что штаны были широкие.

Иван на это не ругался. Только удивлялся:

— Ну и Кузя. Ну и несёт. Главное — несёт. Не яйцо, а сплошное приключение.

Кузя на его слова не реагировала. Она вообще была себе на уме.

* * *

Однажды — а дело было летом, в самую жару — Иван вышел во двор и увидел: Кузя сидит на крыше.

Мало того что сидит — она забралась на самую вершину, на старую телевизионную антенну, которая торчала над крышей ещё с советских времён. Антенна была ржавая, кривая, но стояла крепко — ещё отец Ивана её ставил. Кузя взгромоздилась на самый верх, сидела, важно оглядывая двор сверху, и кудахтала.

— Кузя! — закричал Иван снизу. — Ты чего? Слезай! Упадёшь — шею свернёшь!

Кузя посмотрела на него сверху — с высоты своей куриной важности — и ничего не ответила. Только хвостом повертела.

— Кузя! Ну слезай, кому говорю! — Иван замахал руками. — Слышишь — упадёшь!

Кузя сидела. Антенна раскачивалась.

Иван почесал затылок, посмотрел по сторонам — не видит ли кто этого цирка. Хорошо, никого не было. Соседи — кто в огороде, кто на работе.

— Ну и что мне с тобой делать? — спросил Иван у курицы.

Кузя не ответила. И вдруг — закудахтала громче, засуетилась на антенне, приподнялась. И — снесла яйцо.

Прямо на антенну.

Яйцо скатилось по металлической трубе, проехало по наклонной части, слетело с края — и полетело вниз.

Иван ахнул. Яйцо летело с высоты трёх метров, кувыркаясь в воздухе. Иван бросился к нему, чтобы поймать. Но не успел.

Яйцо шлёпнулось на траву. И... не разбилось.

— Чего? — Иван подбежал, наклонился. Яйцо лежало целое, тёплое.

Он поднял его. Оно было тёплое — совсем свежее, только что снесённое. Иван посмотрел на яйцо, потом на Кузю, которая сидела на антенне с видом победительницы.

— Во даёт, — сказал он. — Яйцо с неба. Прямо в руки.

Он усмехнулся, положил яйцо в карман:

— Ну ты и Кузя. Ладно, сиди, раз так. Всё одно не слезешь.

Кузя осталась сидеть на антенне.

* * *

Она просидела там весь день. Солнце пекло нещадно. Иван пару раз выходил, звал её:

— Кузя! Слезай! Тени вон сколько! Простудишься на жаре!

Кузя молчала. Она, видимо, решила, что антенна — это теперь её место. Её наблюдательный пост. Её куриный командный пункт.

Иван в конце концов махнул рукой:

— Ну и сиди. Упрямая, как... как ты сама. Курица — она и есть курица.

Он ушёл по своим делам — полил огород, проверил огурцы, почистил картошку к ужину. К вечеру на небе начали собираться тучи.

Сначала — лёгкие, белые. Потом — серые. Потом — тяжёлые, тёмные, как вата, набухшая водой.

Иван посмотрел на небо:

— Ох, гроза будет. Большая гроза.

Он вспомнил про Кузю. Вышел во двор, поднял голову — Кузя сидела на антенне. Как сидела, так и сидела. Даже не пошевелилась.

— Кузя! — закричал Иван. — Слезай! Гроза идёт! Слезай, кому говорю!

Кузя посмотрела на небо. Посмотрела на Ивана. И осталась.

— Ну всё, — сказал Иван. — Щас буду снимать.

Он приставил лестницу к стене дома, полез на крышу. Забрался наверх, протянул руку к антенне:

— Кузя, иди сюда. Ну!

Кузя отодвинулась.

— Кузя!

Кузя отодвинулась ещё.

Иван покачал головой:

— Ну ты и характер. Ладно. Сиди. Но я за тобой наблюдаю.

Гроза приближалась. Стало темно, как вечером. Ветер поднялся, зашумел в ветвях, загудел в трубе. Иван спустился с лестницы и встал под навесом — наблюдать за Кузей.

Кузя сидела.

Первая молния ударила далеко — за речкой. Осветила небо на секунду. Иван перекрестился:

— Ну, Господи, пронеси.

Гром прокатился над полем.

Вторая молния — ближе. Ударила в лес за огородом.

И вдруг — третья. Прямо в антенну.

Ослепительная вспышка. Оглушительный треск. Иван зажмурился, присел. Когда открыл глаза — антенна дымилась. По ней бежали оранжевые искры, плавился металл.

Кузя... Кузя исчезла.

Иван бросился к лестнице. Взлетел на крышу. Кузя лежала на шифере, недалеко от антенны — живенькая, но ошалевшая. Перья у неё на хвосте были подпалены.

— Кузя! — подхватил он её. — Живая? Ну-ка, ну-ка.

Кузя моргнула, потрясла головой, посмотрела на Ивана. И — возмущённо закудахтала.