Сергей Диковинный – Иван-дурак и его гектары (страница 3)

Иван вздохнул и посмотрел на Кузю:

— Ну, раз государственной важности... — Он почесал затылок. — Ладно. Схожу в сельмаг, предупрежу, что отъеду. Только Кузю с собой возьму. Она одна не останется.

В трубке послышалось:

— Курицу? С собой? В Москву?

Иван удивился:

— А что? Кузя — она спокойная. Она не кусается. Она и в машине ездила — когда я её к ветеринару возил. Правда, она на сиденье нагадила. Но это потому что ветеринар ей укол сделал. Она испугалась. А так — она хорошая. Вы не бойтесь. Я её в пакет посажу. С дырками. Чтобы дышала.

На том конце провода воцарилась тишина. Иван подождал секунд десять. Потом спросил:

— Алло? Вы там уснули? Или я помеху поймал?

— Мы здесь, — ответили ему. — Мы... организуем всё. Ждите машину. И... возьмите курицу. Хорошо.

Иван положил трубку и посмотрел на Шарика:

— Ну вот, Шарик. Собирайся. Летим в Москву. Кузя — летит. А ты — сторожи двор. Чтобы никто не залез. Особенно эти... журналисты. Или инвесторы. Или кто там ещё. В общем — никого не пускай. Только Петровича. Пусть за огурцами смотрит. А то я без него не знаю, когда поливать. У меня график. Я его на холодильнике написал. Петрович - он грамотный. Прочитает.

Шарик вильнул хвостом. Он не понимал, куда собирается хозяин, но чувствовал важность момента. Он сел у порога и приготовился сторожить. К Кузе подошёл и гавкнул: мол, хозяин уезжает — ты с ним. Смотри там. Не подведи.

Кузя посмотрела на Шарика с презрением. Она и сама знала, что не подведёт. Она была курица опытная. Хоть и молодая. Но характер — боевой. Она уже видела Москву в телевизоре. И была готова к любым неожиданностям. А если кто-то тронет хозяина — она клюнет. Болезненно. Она умела.

ГЛАВА 4. Сборы

Сборы заняли полтора часа. Иван подошёл к этому делу основательно, как к посадке картофеля. Сначала он вышел на крыльцо и оглядел свой двор. Потом зашёл обратно. Потом снова вышел. Потом сел на лавку и задумался.

— Шарик, — сказал он. — А что берут с собой в Москву? Я там не был никогда. Ну, то есть был — когда в армии служил. Но это было давно. Тогда Москва была другая. Проще. А теперь — вон, говорят, там всё по-другому. Метро — красивое, но запутанное. Люди — быстрые. И все куда-то бегут. Как будто за ними кто-то гонится.

Шарик вильнул хвостом. Он не знал, что берут в Москву. Он вообще не знал, что такое Москва. Для него мир заканчивался за околицей — там начинались поля, лес и иногда чужой пёс, который лаял на него через забор.

Иван зашёл в дом и начал собирать вещи. Он достал старый чемодан — тот самый, с которым ездил в санаторий десять лет назад. Открыл его, понюхал. Пахло нафталином и детством.

В чемодан он положил:

— Телогрейку. Она хоть старая, но тёплая. В Москве, говорят, холодно. Особенно в этих их кабинетах. Кондиционеры — жуть. Я как-то в сельмаге видел кондиционер. Он дяде Коле на голову капал. Дядя Коля сказал, что это он плачет. А оказалось — просто вода течёт. Москвичи, наверное, к такому привыкли.

Он положил телогрейку.

— Резиновые сапоги. Вдруг дождь будет. А в Москве, говорят, асфальт мокрый бывает. Скользкий. А я в сапогах — мне нипочём. У меня протектор хороший. Не подскользнусь. А если и подскользнусь — так сапоги мягкие. Не ударюсь сильно.

Сапоги поехали следом.

— Банку солёных огурцов. А то в Москве, говорят, еда... не та. Всё какое-то... ресторанное. Маленькие порции, красивые тарелки, а есть нечего. А у меня огурцы — свои, с огорода. Посоленные по дедовскому рецепту. С укропом и смородиновым листом. Съешь — и душа радуется. Москвичи такого не едали. Будут завидовать. Я им дам попробовать. Пусть знают, что такое настоящая еда.

Банка огурцов — в чемодан.

Потом Иван задумался. Потом взял клетку — ту самую, в которой возил куриц на базар. Поставил в углу комнаты:

— Шарик, ты поедешь в клетке. Не обижайся. Это для твоей же безопасности. А то в поезде всякие люди ходят. Кто-то может наступить. Или украсть. А ты у меня — породистый. Наверное. Хотя мы не знаем, от кого ты. Ты у нас — дворянин. В хорошем смысле. Но всё равно — в клетке надёжнее.

Шарик посмотрел на клетку с подозрением. Он помнил эту клетку. В ней его однажды возили к ветеринару. И там ему сделали укол. После этого он не любил клетки. Но Иван объяснил — и Шарик согласился. Если хозяин говорит — значит, надо.

Иван взял Кузю и засунул её за пазуху — в специальный карман, который сшила тётя Зина. Кузя сначала возмущалась, кудахтала, дрыгала лапами. Но потом успокоилась — место было тёплое, уютное. И пахло хозяином. А это — самый лучший запах на свете.

— Вязанку сушёных грибов. Для министра. Пусть попробует. Грибы у нас — белые. Самые лучшие. Я их в прошлом году собирал. Вон за тем лесом. Там поляна — я вам говорю. Грибов — тьма. Я набрал полкорзины за час. А потом ещё корзину. И ещё ведро. В общем, грибов было много. Я их высушил, нанизал на нитку. Теперь вот — везу в Москву. Пусть попробуют. Может, они там грибов настоящих не видели. Все больше шампиньоны покупают. А шампиньоны — это не грибы. Это так, шарики.

Грибы Иван положил не в чемодан, а в отдельный пакет — в руки взял. Они были дороги ему как память о лесе.

Он уже закрывал чемодан, когда в дверь постучали. На пороге стояла Наталья — заведующая сельским клубом. Она была женщина энергичная, с короткой стрижкой и всегда озабоченным выражением лица. Когда открыли клуб, она стала душой компании — организовывала вечера, концерты, дискотеки для молодёжи.

— Иван Петрович, — сказала она. — Я слышала, вы в Москву уезжаете.

— Да вот, — Иван кивнул. — Зовут. Говорят, государственная важность. Что-то там с моей землёй. Я и не думал, что земля — это так важно. Для меня земля — она для картошки. А для них — стратегический объект. Смешно.

Наталья покачала головой:

— Иван Петрович, вы там осторожнее. Мы без вас тут... трудно будет. Если что — звоните. Мы поддержим. И огурцы будем поливать. И Кузю вашу... Хотя вы Кузю берёте. И Шарика берёте. Ну тогда... просто поливать будем. И присматривать за домом.

Иван улыбнулся:

— Спасибо, Наташ. Ты — хорошая. Клуб — он теперь твой. Ты там — хозяйка. Смотри, чтобы танцы были. Чтобы молодёжь не скучала. И чтобы дядя Гриша на аккордеоне играл. А то он всё грозится бросить — говорит, пальцы болят. Но ты ему передай: если бросит — я ему новые пальцы куплю. Искусственные. Будут играть лучше прежних.

Наталья засмеялась. Обняла Ивана — осторожно, чтобы не придавить Кузю — и убежала по делам. А Иван закрыл чемодан, взял клетку с Шариком, пакет с грибами, банку огурцов и вышел на улицу.

У сельмага уже собрались мужики. Провожали как в последний путь. Дядя Коля стоял впереди — самый главный.

— Вань, — сказал он торжественно. — Ты там это... не растеряйся. В Москве волки.

Иван удивился:

— Какие волки? Ты что? Там же город. Волков там нет. Я в армии был под Москвой — мы в самоволку ходили. Ни одного волка не видели. Лисы были. Но волков — нет.

— Я в переносном смысле, — объяснил дядя Коля. — Люди там... того. Хитрые. Они тебя вокруг пальца обведут — и не заметишь. Они на этом деле собаку съели.

Иван махнул рукой:

— А, люди. Ну, люди — они везде люди. У нас вон тётя Зина тоже хитрее всех. Она меня тридцать лет вокруг пальца обводит. Я её знаю — как облупленную. И ничего, живой. Даже не поцарапанный. А Москва — она не страшнее тёти Зины. Там хоть люди вежливые. «Здравствуйте» говорят. А Зина мне «здравствуйте» не говорит. Она сразу — «Иван, ты опять мой забор задел, когда на тракторе ехал!». Вот такие дела.

Мужики засмеялись. Петрович подошёл и пожал Ивану руку:

— Ты это... Если что — звони. Я за огородом посмотрю. За домом. За Шариком — хотя ты его берёшь. За Кузей — хотя и её берёшь. Ну, за всем посмотрю. В общем, не переживай. Я — мужик надёжный.

— Знаю, — кивнул Иван. — Ты у нас — скала. Как тот камень, что у реки лежит. Его уже лет сто не сдвинуть. Все попы пытались. Не смогли.

Петрович засмеялся. Обнял Ивана — и тут из-за пазухи высунулась Кузя:

— Ко-ко-ко?

— Всё нормально, Кузя, — сказал Иван. — Это Петрович. Свой. Не бойся.

Кузя посмотрела на Петровича с подозрением, но замолчала. Она решила, что раз хозяин не боится — то и ей не надо.

Подъехала машина — не простая, а чёрная, с тонированными стёклами. Из неё вышел водитель в костюме:

— Иван Петрович? Я за вами. Садитесь. Поехали в аэропорт.

Иван посмотрел на машину. Потом на мужиков. Потом на свою тележку — в которой лежали чемодан, клетка и пакет с грибами.

— А это всё с собой? — спросил он водителя.

Водитель посмотрел на багаж. Потом на Ивана. Потом снова на багаж:

— А... курица у вас — за пазухой?

— Курица, — кивнул Иван. — И пёс в клетке. И огурцы. И грибы. И телогрейка с сапогами. А что? В правительственном самолёте багажа много не дают? Я думал, там — просторно. Как в автобусе, только летает.

Водитель вздохнул и начал загружать вещи в багажник. Он был профессионалом. Он видел многое. Но курицу за пазухой у пассажира правительственного борта — видел впервые.

Иван попрощался с мужиками, сел в машину и помахал рукой в окно. Мухосранск уплывал назад. Сельмаг, лавочка, Петрович, дядя Коля, Наталья на крыльце клуба. Всё становилось меньше и меньше.

— Ну вот, Кузя, — сказал Иван, поглаживая её через ткань. — Едем в Москву. Будешь столичную курицей. Заведешь знакомства. Может, даже с каким-нибудь генеральским петухом познакомишься. Только ты не задирай нос. Мы — люди простые. Деревенские. А они — столичные. Они важные. Но мы тоже не лыком шиты. У нас вон огурцы какие! Они таких не видели.